Анастасия Вежина – Опасная должность (страница 4)

– Поняла.

– И ещё, – она смотрит на тёмную дверь. – Он никогда не спрашивает «как прошёл первый день». Ему всё равно. Ему важно только, чтобы у него не было лишнего шума в голове.

– Тогда я буду тише, – говорю я.

Это уже почти шутка, но я произношу её ровно, без улыбки. Она кивает, будто понимает.

– Удачи, – говорит она и тут же морщится, словно слово само вылетело по привычке. – Хотя… ладно. Я пошла.

– Всего доброго, – отвечаю я.

Она уходит. И вместе с ней из приёмной исчезает единственный человек, который говорил со мной как человек. Остальные – функции, взгляды, тени.

Я остаюсь одна с папкой и временем, которое тает.

Ближе к полудню у меня готова таблица. Не идеальная – идеал требует часов, которых нет. Но рабочая, чёткая, понятная. Я добавляю выводы короткими фразами: «риск высокий», «срок критичен», «контрагент слабый». Слова без украшений, как он любит. По крайней мере, так мне кажется.

Я распечатываю два экземпляра. Один – ему, второй – себе, чтобы не потерять нить, если он задаст вопросы. Бумага выходит из принтера тёплой. Я складываю листы, выравниваю края. Этот жест успокаивает – снова контроль.

Я подхожу к двери кабинета и останавливаюсь.

«Нельзя стучать без вызова». Но он дал мне срок к обеду. Это вызов, только без слов. Значит, я не стучу. Я нажимаю кнопку внутренней связи.

– Родион Викторович, – говорю я в интерком, – материалы готовы.

Пауза. Две секунды. Три. Я держу руку на папке, чтобы она не дрогнула.

– Зайдите, – отвечает он.

Я открываю дверь и вхожу.

Внутри ничего не меняется: тот же свет, тот же запах кофе, тот же воздух без лишнего. Меня меняет только то, что теперь в руках у меня не пустота, а результат.

Он сидит так же. Ручка лежит на столе. Взгляд поднимается на меня коротко.

– На стол, – говорит он.

Я подхожу, кладу папку туда, куда он указывает. Не ближе, не дальше. Бумага мягко шуршит. Я отступаю на шаг и жду. Ждать – тоже действие. Самое тяжёлое, когда хочешь доказать, что ты полезна.

Он берёт листы, смотрит. Глаза бегают по строкам быстро. Слишком быстро. Я не успеваю понять, читает ли он или уже ищет слабое место, чтобы ткнуть.

Щелчок ручки. Один. Второй.

– Почему здесь нет ссылки на источник по пункту три?

Я отвечаю сразу, пока не успела испугаться.

– В папке источник указан только в приложении к письму контрагента. Я вынесла это в примечание на второй странице.

Он листает. Находит. Молчит секунду.

– А вот здесь, – он касается ручкой строки, – вы написали «риск высокий». На чём основано?

– На сроках и штрафах за срыв, – отвечаю я и беру второй экземпляр со своего края, но не поднимаю его без разрешения. Я держу его в руках, как подсказку самой себе. – Штрафы возрастают после третьей недели. Плюс в договоре нет возможности переноса без доп. соглашения. Я вынесла это в отдельный блок.

Он снова листает. Щёлк. Щёлк. Будто отбивает ритм.

– Вы первый день.

Это не вопрос. Это констатация, как «на улице зима». И от неё почему-то становится холоднее.

– Да, – отвечаю я. – Поэтому я опираюсь только на документы, а не на устные вводные.

Он медленно поднимает взгляд. На секунду мне кажется, что сейчас он скажет: «слишком дерзко». Или «слишком много». Или «слишком мало». Любое «слишком» здесь означает: «ты не подходишь».

Но он просто смотрит.

– Таблица нормальная, – говорит он наконец.

Слово «нормальная» звучит у него почти как комплимент, хотя по сути – ничего. Но в груди появляется тонкая теплая полоска, и я тут же гашу её. Не время радоваться. Радость расслабляет.

Он кладёт листы.

– На обед не рассчитывайте.

– Приняла.

Он снова берёт ручку.

– И ещё. Исправьте опечатку в личном деле сегодня. Не хочу видеть этого в архиве.

Игла снова цепляет ноготь. Я держу лицо.

– Да, Родион Викторович.

Он откидывается в кресле, и тень от окна чуть сдвигается по его лицу. На долю секунды я вижу линию скулы, щетину у подбородка, усталость вокруг глаз. Но я не рассматриваю. Рассматривать – значит позволить себе личное. А личное здесь запрещено так же, как «пожалуйста».

Он делает жест – короткий, как отмахивание от лишнего.

– Можете идти.

Я разворачиваюсь к двери, но останавливаюсь на полшага. Не потому что хочется остаться. Потому что надо понять: это действительно всё? Или сейчас прилетит ещё один кирпич.

Я поворачиваю голову.

– Это всё? – спрашиваю я, и мой голос, к счастью, остаётся ровным.

Он поднимает на меня глаза. Прямой тёмный взгляд держит меня за горло без прикосновения. Уголок губ едва заметно приподнимается – не улыбка, а короткая метка на лице: «вижу».

– На сегодня – да, – говорит он. – Можете идти, Филатова.

Глава 3

Марина

Тёплый картонный стакан обжигает пальцы даже через крышку, и это раздражает сильнее, чем должно. Я держу кофе так, будто несу улику, а не напиток: ровно, осторожно, без права на колебания. Второй рукой прижимаю к боку тонкую папку с документами для утреннего совещания – бумага шуршит, цепляется за ткань пиджака, как будто тоже нервничает вместо меня.

Ночь заканчивается пару часов назад. Я успеваю только вымыть голову, затянуть волосы в гладкий узел и стереть с лица признаки недосыпа тональным кремом. В зеркале выходит почти прилично. Почти – это то слово, которое здесь не принимают.

В приёмной ещё пусто. Монитор светится холодно, телефон молчит, а в воздухе висит то самое офисное утро – запах озона от техники и вчерашнего кофе, который не успели вылить. Я ставлю стакан на край стола, проверяю крышку, снова беру. Нет. Нельзя ставить. Ставить – значит отвлекаться. А отвлекаться здесь не получается даже если захочешь.

Я открываю папку на секунду. Вижу заголовок, жирный шрифт, подписи. Вижу печати. И сразу вспоминаю его голос: «На обед не рассчитывайте». Он сказал это вчера так буднично, будто сообщал прогноз погоды. А я кивнула и пошла в HR исправлять ту злосчастную букву в личном деле, потому что он приказал.

Буква оказалась не просто буквой. Она оказалась моим первым следом в архиве. И я его вычистила, как вычищают пятно с белой ткани: без удовольствия, с упорством.

Сегодня – второй день. Второй день должен быть проще. Второй день обязан быть проще.

Я беру папку и кофе и выхожу в коридор. Каблуки стучат тихо: ковёр глушит звук, но не глушит ощущение, что за мной следят стены. Свет здесь белый, дорогой, ровный. В нём невозможно спрятать дрожь, если она появится.

Я иду к кабинету Родиона Викторовича. До его двери – тридцать шагов. Я считаю их про себя, потому что счёт удерживает голову от лишних мыслей.

На десятом шаге телефон в кармане вибрирует. Я не достаю его. Я вообще не должна смотреть в телефон в коридоре. Вчера я сама себе это запретила.

На двадцатом шаге слышу голоса из переговорной: кто-то смеётся коротко, будто по расписанию. На двадцать пятом – чьи-то духи ударяют в нос сладко и густо. Я узнаю этот запах ещё до того, как вижу хозяйку: слишком уверенная ваниль с чем-то острым.

Полина Ланская появляется из-за поворота, будто её вывели сюда специально, в точку пересечения маршрутов. Она идёт навстречу, идеально выверяя скорость. Её каблуки не торопятся. Её взгляд успевает всё.

– Мариночка, – говорит она мягко, и это «Мариночка» режет, как нож по стеклу. – Доброе утро.