Анастасия Вежина – Опасная должность (страница 6)
Но «до» уже не существует.
Я беру папку с распечатками и испорченный лист – отдельно, в файле, чтобы не размазать ещё больше. И снова выхожу в коридор. Теперь я иду не к кабинету, а туда, где случилось. Как на место происшествия. Мне нужно понять: видел ли кто-то? Слышал ли? Остались ли следы?
Пятно на полу я почти стерла, но тёмный след остался. Его видно, если знать, куда смотреть. А в этой компании все знают, куда смотреть.
Я присаживаюсь на корточки – быстро, аккуратно, чтобы юбка не задралась, чтобы каблуки не скользнули. Дотираю остаток влажной салфеткой, потом сухой. Пол не становится идеальным. Он просто перестаёт кричать.
И в этот момент слышу звук, который меняет всё.
Дверь кабинета Родиона Викторовича открывается.
Не хлопает. Не распахивается. Просто открывается, и коридор словно вытягивается в струну.
Я поднимаюсь. Медленно. Испорченный лист в файле становится тяжелее любого груза. Папка с распечатками будто лёгкая, но это обман: лёгкое здесь не спасает.
Он выходит.
Не спешит. Не смотрит на пол сначала. Он смотрит на меня.
И я понимаю, что сейчас важнее всего – не метаться, не суетиться, не оправдываться. Я держу корпус ровно. Пальцы сжимают папку с распечатками так, что пластик скрипит.
Его взгляд опускается ниже.
Сначала – на мои руки. Потом – на файл с испорченным листом. Потом – на пол, где ещё недавно была лужа кофе. Потом снова – на меня.
Он не говорит ни слова.
Ни «что это». Ни «как вы умудрились». Ни «вы вообще понимаете». Он просто смотрит.
И эта тишина – вязкая, холодная, ровная – оказывается хуже любого крика.
Глава 4
Он смотрит так, будто в коридоре не я, не бумага, не кофе – только нарушение порядка.
Папка с распечатками режет ладонь ребром, файл с испорченным листом липнет к пальцам через пластик. Я держу всё это на весу, как поднос, и понимаю: стоит уронить – и меня уронят вместе с ним.
Родион Викторович делает шаг вперёд. Не резко. Точно. Взгляд цепляется за тёмный след на полу, за влажный угол файла, за мой рукав, где осталась коричневая точка. Он не наклоняется, не проверяет. Он уже видит всё, что ему надо.
– Это недопустимо, Филатова, – говорит он тихо.
Тихо – хуже, чем громко. Тихо не оставляет воздуха, чтобы оправдаться шумом.
Я открываю рот, чтобы произнести что-то формальное: «Приняла», «Исправлю», «Уже…» – и закрываю. Любое слово сейчас звучит, как просьба. А он не любит просьбы. Он любит результат.
– На совещание, – бросает он, и это не уточнение, а маршрут.
Он проходит мимо меня так близко, что я ловлю запах его парфюма – холодный, сухой, с горечью. И всё. Он уже в коридоре, уже идёт, не оглядываясь. Каблуки мои остаются на месте, как будто меня прибили к полу.
По стеклу переговорной отражается его силуэт: прямой, ровный, без лишних движений. Рядом мелькают другие – сотрудники, папки, планшеты. Они текут вокруг него, как вода вокруг камня.
Я остаюсь одна. И вот тут меня накрывает.
Не словами – телом.
В горле становится узко, как будто там застряла крышка от стакана. Пальцы немеют, и я едва не роняю файл. В груди горячо. Щёки тоже горячие, хотя в коридоре прохладно. Я делаю вдох – и воздух царапает изнутри.
Полина стоит чуть дальше, у поворота, и наблюдает. Она не подходит. Она просто наслаждается тем, как я стою на месте.
Я не даю ей этого удовольствия.
Поворачиваюсь и иду в сторону туалетов быстрым шагом. Не бегу – бег выглядит слабостью. Иду так, будто у меня запланировано именно это: отойти на минуту, привести себя в порядок, вернуться.
Каблуки цепляются за ковёр, я почти спотыкаюсь, и это меня злит – нет, это слово мне нельзя даже мысленно, я отбрасываю его и заменяю на другое, более точное: меня взводит.
У двери дамской комнаты я хватаюсь за ручку и чувствую – ладонь липкая. Кофе. Всего одна лужица на пальцах, но она будто ставит метку: «провал».
Я вхожу, закрываю дверь, и тишина, наконец, перестаёт быть публичной.
В зеркале напротив раковины – чужое лицо. Мой тон держится, спина держится, а глаза выдают. Внутри всё рвётся наружу, и оно выходит – мгновенно, горячо. По щекам идут слёзы, без разрешения, без паузы. Я вытираю их тыльной стороной ладони, сразу. Грубо. Как стирают грязь.
– Нет, – говорю я вслух, и голос сипит. – Не здесь.
Я опираюсь о край раковины. Холодная керамика бьёт в ладони. Кран щёлкает, вода льётся ледяная, будто её держали в холодильнике. Я подставляю руки, умываюсь. Вода стекает по запястьям, капает на манжеты. Плевать. Манжеты – не главное.
Я вытираю лицо бумажным полотенцем. Одним. Вторым. Третьим. Кожа горит, будто я тру наждаком.
Дыши. Ровно. Медленно. Считать вдохи, как шаги до кабинета.
В зеркале остаётся красное пятно на щеке – там, где слёзы смешались с тональным кремом. Я стираю его пальцем, но размазываю хуже. Беру ещё полотенце, прижимаю. Не помогает. Полоса остаётся, бледная, но видимая.
Я смотрю на себя и слышу внутри тот старый голос из прошлого: «Ты же понимаешь, что ты никто?» Он шепчет так же тихо, как Родион Викторович секунду назад.
Я сжимаю край раковины сильнее.
– Никто не вылетает отсюда из за стакана кофе, – произношу я вслух. – Никто, кто умеет работать.
Я делаю то, что умею: превращаю позор в задачу.
Сначала – последствия. Потом – эмоции. Эмоции оставлю на ночь, если выживу.
Я выхожу из туалета так, будто там не было никакой воды, никаких слёз, никакого зеркала. Каблуки стучат ровнее. Плечи прямые. Внутри – жар, но я удерживаю его глубже, за рёбрами.
В приёмной я хватаю файл с распечатками и свой второй экземпляр заметок, с которыми вчера работала. Открываю систему документооборота снова. Теперь мне нужен не «показать на совещании». Мне нужен план, как спасти оригинал или хотя бы закрыть дыру так, чтобы на совете никто не понял масштаб.
Я открываю карточку документа, смотрю маршруты согласования, вложения, даты. Внутренние номера, вложенные файлы, сканы с подписями. Значит, документ уже проходил через внутренний контур. Значит, где-то есть комплект в архиве.
Я набираю внутренний номер юридического отдела – без имени, просто линия.
– Юридический отдел, – отвечает женский голос.
– Филатова, приёмная генерального. Срочно: по договору №… нужен дубликат комплекта на совещание. В системе есть скан подписанного экземпляра. Где хранится бумажный комплект?
Пауза. Клавиатура на том конце. Женщина отвечает осторожно:
– Бумажный комплект у нас в сейфе. Под роспись.
– Я поднимусь сейчас, – говорю я. – Нужна выдача на полчаса. Верну.
– Нам нужна заявка.
– Оформлю. Сейчас. По почте, – отвечаю я и не даю себе застрять в переписке. – С кем согласовать?
– С начальником отдела.
«Начальник отдела» – без имени. Значит, имя не нужно.
– Соедините, пожалуйста, – произношу я и тут же ловлю себя: «пожалуйста» – лишнее. Я поправляюсь быстро: – Соедините.
Она соединяет.
Мужской голос говорит коротко:
– Слушаю.
Я говорю так же коротко, как Родион Викторович вчера: