Анастасия Вежина – Опасная должность (страница 7)

– Мне нужен комплект договора №… на двадцать минут. Оригинал в коридоре пострадал. На совещании нужен документ с подписями. Возьму под роспись, верну.

Он молчит секунду – ровно столько, чтобы я успела представить, как сейчас он начинает задавать вопросы «как» и «почему». Но он спрашивает другое:

– Кто несёт ответственность?

– Я, – отвечаю я сразу.

– Поднимайтесь. Роспись. И чтобы вернули без задержек.

– Приняла.

Я бросаю взгляд на часы. До начала совещания – несколько минут. Родион Викторович уже там, в переговорной, и, вероятнее всего, без документа. Полина, вероятнее всего, рядом. И это значит: каждый следующий шаг должен быть быстрым и без ошибок.

Я закрываю систему, хватаю пропуск, беру папку и бегу – нет, я иду быстрым шагом к лифтам. Бежать нельзя. Бег создаёт шум. Мне нужен контроль.

Лифт едет мучительно долго. В зеркале кабины я вижу ту самую красную полосу на щеке. Она никуда не делась. Я прикрываю её волосами чуть сильнее, но прядь выбивается и тут же прилипает к коже. Отдираю, снова прячу. Бесполезно.

На нужном этаже я забираю комплект у юристов: папка, скрепки, синяя печать на листах, подписи ровные, чернила чёткие. Мужчина подсовывает журнал. Я ставлю подпись, дату, время. Почерк ровный. Как на экзамене.

Возвращаюсь в лифт, держу комплект так, будто в руках у меня не бумага, а кислород.

На пятьдесят пятом я выхожу и сразу слышу через стекло переговорной гул голосов. Совещание началось.

Я останавливаюсь у двери переговорной на секунду. Лишняя секунда – риск. Но ворваться – тоже риск. Я выбираю третий вариант: не шуметь, а встроиться.

У двери стоит сотрудник службы протокола – без имени, в строгом костюме, с планшетом.

– Я для Родиона Викторовича, – говорю я тихо. – Документ. Срочно.

Он смотрит на папку, на мою бейдж ленточку и отступает, приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы я смогла просунуть руку, не привлекая внимания.

Я заглядываю внутрь.

Родион Викторович сидит во главе стола. Лицо – как маска. Глаза холодные. Он говорит что-то кому-то слева, не повышая голоса, и весь стол слушает. Полина сидит ближе, чуть повернувшись к нему. У неё выражение внимательной преданности.

Я делаю шаг внутрь на мягких носках – каблуки остаются за порогом ковра. Подхожу по краю стола, как тень. Кладу папку рядом с Родион Викторовичем на свободное место, чтобы она не стукнула. Бумага шуршит тихо.

Он не поворачивает голову сразу. Только пальцы, лежащие на столе, чуть меняют положение. Он касается папки – коротко, как проверяет наличие. И продолжает говорить, не сбиваясь.

Я выхожу так же тихо, закрываю дверь.

В коридоре у меня в коленях появляется дрожь – не видимая, внутренняя. Адреналин отступает, оставляя пустоту. Я опираюсь ладонью о стену на секунду, чтобы не качнуло.

Потом выпрямляюсь и возвращаюсь в приёмную.

Теперь остаётся главное: восстановить то, что испортила. Испорченный оригинал я не могу «починить». Но я могу закрыть дыру так, чтобы это выглядело как технический сбой, а не моя небрежность. Я оформляю служебную записку на замену экземпляра, фиксирую, что документ в системе есть, что комплект выдан юротделом на совещание, что оригинал будет передан в архив после замены.

Я печатаю так быстро, что пальцы начинают болеть. Экран мерцает. В воздухе снова пахнет озоном – техника греется.

Телефон пару раз звонит. Я отвечаю коротко, без лишнего: соединяю, записываю, отправляю. Каждый звонок – как камешек в карман, который тянет вниз. Но я не даю себе утонуть.

К концу совещания я уже не думаю о Полине. Не думаю о его взгляде. Я думаю о строках, датах, подписи в журнале, о том, чтобы закрыть след.

И всё же красное пятно на щеке остаётся. Я вспоминаю о нём, когда ловлю свой профиль в тёмном стекле монитора. Полоса выглядит, как след от чужой ладони.

Я вытираю лицо влажной салфеткой из ящика стола. Мелкая косметическая война. Пятно светлеет, но не исчезает.

Ладно. Пусть.

Пусть будет как напоминание: сегодня я не имею права на слабость. Имею право только на действие.

Родион

Тишина после её шагов в коридоре не приносит облегчения. Она цепляется за виски, как металлический обруч.

«Недопустимо, Филатова».

Слова выходят сами, ровно, без эмоций. Так проще. Так безопаснее. Эмоции здесь ни к чему, эмоции – лишняя переменная. Лишняя переменная ломает систему.

Я иду в переговорную, и каждый шаг подбрасывает в голове картинку: мокрый лист в её руках, тёмное пятно на бумаге, её лицо – слишком бледное, слишком напряжённое. Она стоит, как на суде. И да, это суд. Любая ошибка в моём контуре – это риск. Любая ошибка – это хаос.

Я сажусь за стол, открываю папку с повесткой, запускаю обсуждение. Голос держится ровно. Люди отвечают. Цифры звучат. Графики мелькают на экране.

А у меня перед глазами всё равно её руки.

Я ловлю себя на этом и сжимаю челюсть. Перевожу внимание на докладчика.

– Сроки, – говорю я. – Конкретно.

Он начинает объяснять, почему сроки «двигаются». Я слышу слово «двигаются» и ощущаю, как внутри поднимается холод. Сроки не двигаются. Сроки либо соблюдают, либо срывают.

– Мне не нужны описания, – отрезаю я. – Мне нужен план.

Кто-то рядом кашляет. Полина делает пометку в блокноте. Она смотрит на меня боковым взглядом – будто ловит настроение, чтобы подстроиться.

Я продолжаю.

– Если проект не успевает, я хочу видеть ответственного и дату, – говорю я. – Сегодня.

Они кивают. Они записывают. Они боятся, но это нормальная реакция. Страх дисциплинирует. Без дисциплины всё расползается.

И всё равно картинка с коридором не уходит.

Я раздражаюсь на себя за эту слабость. Какая разница, что у неё в глазах? Это секретарь. Новый. Два дня.

Но где-то внутри цепляется другое: она не оправдывалась. Она не пыталась давить жалостью. Она стояла и молчала, потому что понимала: слово не поможет.

Это достойно. И опасно. Достойных сложнее выбрасывать.

Я отбрасываю мысль и переключаюсь на следующий пункт повестки.

– Финансы, – говорю я.

В этот момент телефон вибрирует в кармане. Вибрация короткая, настойчивая. Личная линия. Я уже знаю, кто.

Я не люблю, когда личное влезает в переговорную. Но с личным не спорят – оно либо ломает тебя, либо ты ломает его.

– Минуту, – говорю я и выхожу из переговорной в коридор.

Там тихо, пахнет озоном и стеклом. Я достаю телефон.

– Да.

– Родион Викторович, – голос няни звучит напряжённо. – Алиса проснулась с температурой. Она горячая. Я дала жаропонижающее, но…

В горле становится сухо. Мир в секунду сужается до одного слова: температура.

– Сколько? – спрашиваю я.

– Тридцать девять и два.

Я закрываю глаза на долю секунды, но даже эта доля секунды выглядит слабостью, и я открываю снова.

– Врача вызвали?

– Сейчас звоню.

– Никуда не выходите. Компресс. Вода. Следите за дыханием, – говорю я так быстро, будто диктую инструкцию на пожаре. – Я освобожусь и перезвоню.