Анастасия Вежина – Ненавижу тебя, Измайлова (страница 5)

— Я был на таможне, Аля, — спокойно ответил он. — До девяти вечера. Мы растаможили три фуры из пяти, брокеры уперлись рогом, и вопрос нужно было закрывать неформально. Мы поехали в город. С нами был коммерческий директор терминала, его зам и наша рабочая группа. В том числе маркетинговый блок, потому что эти машины шли под запуск новой клиентской программы.

Он сделал шаг ко мне. Его лицо выражало искреннее, глубокое сожаление — то самое выражение, с которым он успокаивал клиентов, недовольных задержкой поставки премиальных внедорожников.

— Да, мы поехали в «Крышу», — продолжал он мягко. — Потому что этот чертов брокер потребовал нормальный стол и виски. Мы сидели там четыре часа. Все были на взводе, все выпили. Было шумно, играла музыка. Яна… она эмоциональная девочка, у нее горел проект, она весь вечер дергалась из-за согласования бюджета. В какой-то момент она начала психовать, расплакалась. Я попытался ее успокоить. Сказал, что мы всё решим и я прикрою ее перед советом директоров.

Он развел руками:

— Всё.

Я смотрела на него и физически чувствовала, как почва под ногами начинает плыть.

Ложь была великолепной.

Она не противоречила фактам. Он не отрицал, что был там. Он встроил видео в правдоподобный рабочий контекст: тяжелые переговоры, таможня, пьяный брокер, нервная подчиненная, благородный начальник, спасающий ситуацию.

Если бы на моем месте была другая женщина — менее внимательная, более уставшая, отчаянно цепляющаяся за иллюзию благополучной семьи, — она бы ухватилась за эту соломинку. Она бы поверила. Потому что верить в это было в тысячу раз легче, чем признать, что пять лет твоей жизни растоптаны чужими грязными ногами.

— Ты держал ее за затылок, Стас, — мой голос оставался ровным, но ногти впились в ладони до тупой боли. — Ты целовал ее в губы. Долго. Не в щеку в знак поддержки. Ты целовал свою подчиненную, а ее рука лежала на твоем бедре.

Лицо Стаса слегка потемнело.

В его взгляде впервые промелькнуло глухое, опасное раздражение — не злость виноватого, а досада взрослого мужчины, чье терпение испытывают глупыми придирками.

— Ракурс, Алина, — бросил он, качнув головой. — Камера стояла сзади и сбоку. В полумраке, при таком свете, любое движение головы выглядит как поцелуй. Я наклонился к ее уху, потому что там орали колонки! Ты когда-нибудь была в баре с живым звуком? Там собственного голоса не слышно, если не кричать прямо в ухо!

Он шагнул вплотную к острову, навис надо мной.

Его голос стал ниже, проникновеннее, в нем зазвучали бархатные, обволакивающие нотки:

— Послушай меня. Кто тебе это прислал? Света?

Я промолчала.

— Конечно, Света, — он криво усмехнулся, и в этой усмешке было столько ядовитого презрения, что мне стало тошно. — Твоя вечно неудовлетворенная подружка, чей муж-ресторатор меняет любовниц каждые полгода и в открытую водит их по собственным заведениям. Света с института тебе завидовала, Аль. Завидовала, что у нас всё ровно. Что я не пью до поросячьего визга, не спускаю деньги в казино, не устраиваю сцен. Ей кто-то скинул эту мутную нарезку, и она тут же прибежала к тебе с горящими глазами, да? Чтобы размазать тебя? Чтобы затащить в свое болото?

Он протянул руку и попытался коснуться моих волос у виска.

Я резко отклонила голову назад. Его пальцы замерли в воздухе.

Стас медленно опустил ладонь. Выражение его лица изменилось. Теперь это была холодная, расчетливая печаль.

— Ты переутомилась, Аля.

Слова упали веско, свинцово.

— Ты последние полгода горишь на своих проектах в «ФинСфере». Сидишь ночами над чужими отчетами, ищешь скрытые проводки, выискиваешь обман там, где его нет. У тебя профдеформация, родная. Ты привыкла видеть во всех воров и мошенников. А теперь ты перенесла это на наш дом. Ты ищешь предательство в каждом шорохе, в каждом перевернутом телефоне. Ты веришь чужой завистливой сплетне больше, чем собственному мужу, с которым прожила пять лет!

Я смотрела на него, и в груди поднималась тяжелая, душная волна.

Классический газлайтинг.

Он не просто защищался. Он переопределял реальность. В его версии события выглядели так: не он целовался с любовницей в ночном баре, а я — параноик с профессиональной деформацией, разрушающая идеальный брак из-за зависти подруги. Это со мной что-то не так. Это я «переутомилась». Это я «придумываю».

Если бы я начала кричать, плакать, требовать поклясться здоровьем матери или показать переписку в телефоне — я бы проиграла.

Он бы обнял меня, убаюкал ласковыми словами, принес чай с мятой, уложил в постель, а утром уехал бы на работу с чувством выполненного долга. А в пятницу улетел бы в свою пятинедельную командировку в Азию, оставив меня одну в этой стерильной квартире медленно сходить с ума от сомнений.

«Нет, — сказала я себе. — Хватит».

Я не сошла с ума.

Я видела его пальцы на затылке Сомовой. Я видела ее пальцы на его бедре. Я видела его лицо. Никакой ракурс не способен сымитировать эту тягучую, животную нежность.

Спорить с ним словами было бесполезно. В словесной дуэли он всегда будет сильнее, потому что для него слова — это просто инструмент манипуляции, не имеющий веса и цены. Он перевернет любую фразу, найдет любое оправдание, обвинит меня в истеричности и выйдет победителем.

Значит, разговора не будет.

Я медленно протянула руку, взяла со столешницы свой телефон, заблокировала экран и убрала аппарат в карман брюк.

— Ты куда? — нахмурился Стас, следя за моим движением.

Я поднялась с барного стула. Ступни в мягких домашних туфлях коснулись холодного паркета.

— В спальню.

— Аля, мы не договорили, — его голос стал жестче. В нем прорезались властные нотки топ-менеджера, привыкшего ставить точку в совещании по собственному желанию. — Нельзя просто так швырнуть обвинение в лицо, устроить бойкот и уйти. Давай сядем и разберемся. Если тебе нужно, чтобы я меньше общался с Яной по маркетингу — ради бога, я переведу ее проекты на коммерческого директора. Если тебе не нравится, что я задерживаюсь — я буду звонить чаще. Но прекрати вести себя как обиженный подросток.

Он искренне верил, что всё держит под контролем.

Он уже торговался. Предлагал косметические уступки, чтобы замять скандал до своего отъезда.

Я остановилась в двух шагах от него. Посмотрела ему прямо в глаза — снизу вверх, спокойно, без слез и без гнева.

— Мы договорили, Стас.

— В смысле?

— Я услышала твою версию, — ответила я ровно. — Про таможню. Про пьяного брокера. Про расплакавшуюся подчиненную и плохой ракурс. Я всё услышала.

— И? — он прищурился.

— И я не стану с тобой спорить.

В его взгляде мелькнуло искреннее, неподдельное замешательство. Похоже, он ждал контратаки — слез, криков, возможности снова разбить мои эмоции своей выверенной логикой.

Но когда стена не отвечает на удар, бьющий теряет равновесие.

— Что это значит? — спросил он глуше.

— Это значит, что тема закрыта, — я повернулась в сторону коридора. — Ужина нет. Закажи себе доставку, если голоден.

— Аля, перестань, — он сделал шаг за мной, но не посмел схватить за руку. — Мне в пятницу улетать в Шанхай. На пять недель! Ты серьезно хочешь, чтобы мы провели эти два дня в гробовом молчании из-за ерунды?

Я остановилась у входа в спальню и оглянулась через плечо.

Он стоял посреди кухни — высокий, красивый мужчина в дорогой рубашке, хозяин этой жизни, искренне уверенный, что любую проблему можно решить правильной интонацией и уверенным напором.

— Да, Стас, — сказала я тихо. — Ты улетаешь в пятницу. Это отличная новость.

Я зашла в спальню и закрыла за собой дверь.

Замок мягко щелкнул. Я не стала закрываться на ключ — это выглядело бы как дешевая демонстрация слабости.

В комнате было темно и прохладно. Дождь за стеклом продолжал бить по карнизу.

Я подошла к шкафу, достала чистое постельное белье — плотный темно-синий сатин, запасную подушку и шерстяной плед. Вынесла всё это в гостевую комнату в конце коридора.

Стас стоял у окна гостиной со стаканом воды в руке, глядя на проспект. Когда я прошла мимо него с подушкой в руках, он даже не повернулся. Только плечи его напряглись. Он выбрал тактику выжидания: решил, что я перебешусь, переночую отдельно, а завтра к вечеру остыну и сама приду мириться. Для него это была просто семейная ссора, которую можно «пересидеть».

Пусть думает так.

Я застелила диван в гостевой. Закрыла тяжелые блэкаут-шторы, отрезая свет уличных фонарей.

Села на край матраса.

В темноте комната казалась чужой, как номер в безликой гостинице. Но внутри у меня больше не было страха. Исчезла липкая, тошнотворная паника, которая душила меня с самого утра.

Он вел себя так, будто переиграл меня словами.