Анастасия Шерр – Одержимость. Пока не скажешь "да" (страница 2)

Без пяти семь я уже не могла сидеть спокойно. Встала, прошлась по комнате, зачем-то поправила рамку и тут же одернула руку. Ливия с фотографии смотрела на меня сияющими глазами. Такая глупая. Такая влюблённая в жизнь. Она ещё понятия не имела, что мужчина, стоящий рядом за краем снимка, через несколько месяцев будет носить её на руках по огромному дому, покупать ей цветы охапками и будить по ночам голодными поцелуями. Она ещё не знала, что сама станет сходить по нему с ума. Что ей будет нравиться его жадность, его тяжёлые ладони, его привычка притягивать её к себе за талию, если кто-то из мужчин задерживал взгляд. Первое время я смеялась над ревностью мужа. Иногда специально дразнила. Мне нравилось, как темнели его глаза, как он становился молчаливым, как в машине клал руку мне на бедро и сжимал пальцы сильнее обычного. Я принимала это за страсть. Да, это и была страсть. Только я не понимала, что для Аяза между «хочу тебя» и «ты принадлежишь мне» никогда не существовало границы.

Лифт в конце коридора тихо звякнул, и по спине прошёл холод. Чашка с чаем осталась на столе. Я вернулась на подоконник, подтянула ноги, сцепила пальцы вокруг коленей и велела себе смотреть в парк. Сегодня я решила, что не поверну головы. Пусть войдёт, увидит мой затылок, задаст свой проклятый вопрос и уйдёт. Вчера я решила то же самое. Днём раньше тоже. Каждый вечер у меня был новый план, и каждый вечер он рушился в ту секунду, когда открывалась дверь. Сердце начинало колотиться до боли, ладони становились влажными, а внутри, к моему отвращению, вместе со страхом просыпалось то самое знакомое тепло. Я ненавидела своё тело за верность. Оно не помнило выстрел так, как помнила голова. Оно помнило мужа в нашей постели. Его бороду между моими пальцами. Его хриплый смех. То, как он прижимал меня к матрасу в те ночи, когда мы оба хотели одного и того же, а утром я ходила по дому в его рубашке и думала, что счастливее меня нет женщины на земле. Он зажимал меня в каком-нибудь углу и долго тискал, почти домогался. И мне нравилось. Даже его грубость нравилась.

Шаги остановились у двери, и я застыла вместе с ними. Несколько секунд в коридоре стояла тишина. Наверное, Аяз разговаривал с врачом. Он всегда разговаривал с врачом перед тем, как зайти ко мне. Спрашивал, как я сплю, ем ли, плачу ли, говорю ли о нём. Мне однажды хотелось подслушать, но я не решилась подойти к двери. Не потому что боялась услышать диагноз. Я боялась услышать его голос раньше времени и поймать себя на радости.

Замок щёлкнул негромко, и я всё-таки повернула голову. Аяз вошёл один. Высокий, широкоплечий, в тёмных брюках и чёрном свитере, обтянувшем грудь и руки так, что я в первую секунду разозлилась на себя уже за сам взгляд. Борода стала длиннее. Не сильно, но достаточно, чтобы я заметила. Он всегда следил за ней, подравнивал каждые несколько дней, и раньше я ворчала, если он состригал больше, чем мне нравилось. Сейчас борода делала его лицо ещё жёстче. Смуглая кожа, тяжёлый подбородок, тёмные глаза, густые волосы, зачёсанные назад. Красивый мужчина. Очень красивый. Тот самый, которого фотографировали рядом со мной после свадьбы и писали, как невероятно повезло победительнице городского конкурса красоты. Никто не видел, что происходило за дверями нашего дома. Да и я долго не видела. Я была занята тем, что любила его.

Он остановился у двери и долго смотрел на меня. Его взгляд медленно прошёлся по лицу, задержался на волосах, спустился к губам, и я увидела, как тяжело он выдохнул через нос. Аяз тоже мучился. Иногда мне хотелось, чтобы это приносило мне удовольствие, но не приносило. Я слишком хорошо знала его. Видела напряжение в челюсти, пальцы, которые он сжал в кулак и тут же разжал, тёмные тени под глазами. Он хотел подойти. Хотел коснуться. Я знала это так же отчётливо, как раньше знала, что через секунду он поднимет меня на кухонную столешницу, потому что устал ждать, пока я закончу готовить ужин. В памяти вспыхнула его рука на моей голой спине, горячее дыхание, моя собственная улыбка ему в губы, и я резко отвела взгляд.

Аяз ничего не сказал по поводу моего движения. Снял пальто, аккуратно положил его на спинку кресла и сел. Кресло казалось под ним маленьким. Муж упёрся локтями в колени, переплёл пальцы, и обручальное кольцо блеснуло в свете настольной лампы. Моего кольца на пальце не было. Я сорвала его в ту ночь после выстрела и бросила куда-то, даже не помнила куда. Аяз своё не снял. Конечно. В его мире наш брак никуда не исчез. Я не ушла от него. Не разлюбила. Не отказалась. Я испугалась, сорвалась, заболела, и теперь мне требовалось время, чтобы «прийти в себя». Иногда я представляла, как он объяснял всё врачам. Моя жена пережила потрясение. Моя жена ведёт себя неадекватно. Моя жена должна восстановиться. Даже здесь во всех формулировках оставалось это проклятое «моя». Его вещь.

Несколько минут мы молчали. Мне казалось, я слышу его дыхание. Аяз рассматривал меня с той пугающей сосредоточенностью, от которой когда-то внутри становилось горячо. В первые месяцы он мог так смотреть через весь ресторан, и я уже знала, чем закончится вечер. Под столом колени начинали дрожать, во рту пересыхало, а он сидел невозмутимый, иногда едва заметно улыбался и продолжал разговор с людьми, будто не раздевал меня глазами. Мне нравилось доводить его. Нравилось ощущать себя женщиной, из-за которой этот огромный, сдержанный мужчина теряет терпение. Сейчас он смотрел почти так же, и от этого захотелось заплакать. Потому что тело вспомнило раньше, чем я успела запретить.

— Ты готова вернуться? — спросил Аяз наконец, чуть подавшись вперёд, и его голос оказался ниже обычного, будто он весь день говорил слишком много или слишком долго молчал. Он не сводил с меня глаз, а пальцы медленно сомкнулись в замок. — Ливия, я опять спрашиваю только это. Готова или нет?

Я крепче обхватила колени и промолчала. Горло свело так, что даже если бы захотела ответить, звук не вышел бы из меня. А Аяз ждал. Он никогда не задавал второго вопроса. Не спрашивал, как я себя чувствую, чего хочу, когда позволю увезти меня домой. Один вопрос. Каждый день. Словно остальное уже решено, а от меня требуется последняя мелочь… согласиться. В этом весь Аяз. Если он чего-то хотел, мир должен был подвинуться. Так было с ресторанами, людьми, сделками, нашей свадьбой. Так стало со мной. Разница заключалась лишь в том, что раньше мне нравилось, когда он решал. Я считала это заботой. Сейчас понимала, насколько удобно было любить мужчину, пока наши желания совпадали.

Он провёл ладонью по бороде, опустил взгляд на пол и вдруг тихо усмехнулся. Смех получился коротким, безрадостным, почти усталым. Я впервые за несколько дней увидела в нём живого человека, а не холодную глыбу, приходящую за своим ответом. Аяз поднял глаза, и в них мелькнула злость. Не на меня, скорее на происходящее, на эту комнату, на расстояние между нами.

— Ты похудела, — проговорил он глухо, словно не собирался этого говорить и всё же не выдержал. Он окинул меня тяжёлым взглядом и качнул головой. — Мне не нравится.

У меня дрогнули губы. Вот оно. Даже сейчас. Не «тебе плохо», не «ты почти не ешь». Ему не нравится. Раньше эта манера выводила меня из себя и одновременно смешила. Я могла примерять платье, а он, развалившись в кресле, сообщал, что ему не нравится длина. Я спрашивала, какое ему дело, и он отвечал, что самое непосредственное, потому что мои ноги принадлежат ему. Тогда я могла запустить в него туфлей, а через десять минут смеяться, пока он ловил меня по спальне. Сейчас воспоминание резануло так больно, что глаза защипало.

— Я не хочу с тобой разговаривать, — выдавила я, сжав губы, чтобы голос не сорвался, и посмотрела на мужа уже со злостью. — Не надо обсуждать мой вес. Не надо делать вид, будто мы дома и я опять забыла пообедать.

Аяз замер. Вот теперь в его глазах мелькнуло что-то яркое, почти голодное. Я сказала ему больше, чем за последние дни. Он даже выпрямился, будто мои несколько слов стали подарком.

— Хорошо, — отозвался он медленно, и угол его рта дрогнул в странной улыбке, которая разозлила меня ещё сильнее. — Не буду. Хотя бы потому, что ты наконец заговорила со мной.

Я отвернулась к окну, чувствуя, как по щеке всё-таки покатилась слеза. Злилась уже на себя. На него. На эту клинику. На Кирилла, который полез целоваться в щёку при человеке, ревновавшем меня даже к фотографам. Хотелось заорать, но я только смахнула слезу рукавом и уставилась на мокрые ветки дерева. За спиной Аяз тяжело вдохнул. Кресло скрипнуло. Я напряглась, решив, что он подойдёт, и сердце тут же сорвалось в пропасть. Самое мерзкое, часть меня хотела этого. Хотела почувствовать его ладонь на волосах. Хотела, чтобы он обнял, прижал моё лицо к своей груди, погладил по спине так, как умел только он. Хотела привычного тепла, его запаха и того ощущения, что рядом мужчина, который уничтожит полмира, если мне будет больно. И тут же хотелось рассмеяться от абсурда. Полмира он, может, и уничтожит. Только самым страшным человеком для меня стал он сам.

Аяз поднялся, но ко мне не подошёл. Я услышала, как он берёт пальто, как шуршит ткань. Он тоже учился держаться. Может, врач велел. Может, сам понял, что если ещё раз схватит меня без разрешения, я забьюсь в угол. У двери муж остановился, и несколько секунд я ощущала его взгляд спиной так явственно, будто он касался кожи.