Анастасия Шерр – Одержимость. Пока не скажешь "да" (страница 3)
— Завтра я приду опять, Лив, — произнёс он тихо, уже без той холодной уверенности, с которой вошёл. В голосе проскользнула усталость, а следом та самая упрямая одержимость, от которой у меня внутри всё сжалось. — И буду приходить, пока не услышу от тебя «да». Другого ответа мне не нужно.
Он вышел. Дверь закрылась, замок тихо щёлкнул, и я ещё несколько секунд сидела неподвижно. Только когда шаги стихли, меня будто отпустило. Я сползла с подоконника на пол, обняла себя руками и заревела. Не красиво, не тихо. С всхлипами, размазывая по лицу слёзы и сопли, и ненавидя себя за то, что первой мыслью было догнать. Выйти в коридор. Позвать его. Я даже поднялась на колени, глядя на дверь, и зажала рот ладонью, потому что имя уже стояло в горле.
Вот чего я боялась больше всего: не его рук, не ревности и даже не того, что однажды снова увижу оружие у него в ладони. Я боялась себя рядом с ним — своей памяти, собственного тела и своей дурацкой любви, которая после всего пережитого отказывалась умирать. Аяз мог сидеть напротив меня двадцать минут и не касаться, а я уже вспоминала, как он целовал шею, как смеялся мне в волосы, как однажды среди ночи прижал ладонь к моему животу и сонно пробормотал, что здесь будет его сын. Тогда я повернулась к нему, назвала ненормальным и сама поцеловала. Теперь эти воспоминания жгли хуже ненависти.
Я поднялась с пола, подошла к тумбочке и взяла рамку. Девушка в короне сияла. Щёки розовые от волнения, глаза огромные, счастливые. На краю фотографии всё ещё виднелось плечо Аяза. Я провела пальцем по картону там, где начинался его пиджак, и вдруг всхлипнула ещё сильнее.
— Дура, — прошептала я своей улыбающейся копии, прижав рамку к груди. — Какая же ты дура, Ливия. Ты ещё даже не знаешь, как он на тебя посмотрел.
А я знала и помнила этот взгляд до мельчайших деталей. На мне будет вечернее платье, за кулисами Кирилл будет орать, чтобы я перестала трястись, зал взорвётся аплодисментами, а незнакомый мужчина из первого ряда впервые поднимет на меня тёмные глаза. И моей первой мыслью станет вовсе не страх. Мне до безумия понравится, как он на меня смотрит.
ГЛАВА 2
На мне было вечернее платье, из-за которого Кирилл за кулисами едва не поседел раньше времени. Не потому, что платье оказалось плохим. Наоборот, оно было таким красивым, что я сама пару минут стояла перед зеркалом в гримёрке и не могла поверить, что это всё про меня. Глубокий изумрудный цвет делал кожу светлее, волосы казались ещё гуще, а глаза визажистка подвела так, что я впервые в жизни испугалась собственного отражения. Слишком взрослая. Слишком яркая. Такая женщина должна была входить в дорогие рестораны под руку с мужчиной, у которого на запястье часы дороже моей съёмной квартиры. А я всего лишь Ливия Вельская, дочь учительницы музыки, девушка из старой панельки на окраине, которая до сих пор умела зашивать колготки прозрачным лаком и покупать туфли по скидке, делая вид, что хотела именно их. Платье взяли у дизайнера на один вечер, туфли давили так, что пальцы уже через двадцать минут начали ныть, а Кирилл носился вокруг меня с бутылкой воды, влажными салфетками и лицом человека, отвечающего за запуск космического корабля, а не за моё появление на сцене конкурса красоты.
— Лива, если ты сейчас ещё раз скажешь, что не выйдешь, я тебя сам туда вынесу, — прошипел Кирилл, когда я в третий раз за пять минут заглянула в щёлку между тяжёлыми кулисами и увидела зал, полный людей, света, камер и чужих глаз. Он стоял рядом в чёрной рубашке, с бейджем организатора на груди, взъерошенный, нервный и страшно довольный собой, потому что именно он втянул меня в эту историю. — Я три месяца терпел твои истерики, слушал про «я слишком худая», «я слишком обычная», «мама меня не поймёт», «у меня походка как у цапли», и теперь, когда ты выглядишь так, что половина зала подавится шампанским, ты решила включить скромницу? Нет, моя дорогая, поздно. Иди и добей их всех.
Я хотела ответить ему что-то едкое, но в горле пересохло. За кулисами пахло лаком для волос, пудрой, чужим дорогим парфюмом, горячими лампами и нервами. Девушки смеялись слишком громко, кто-то ругался из-за порванной бретельки, визажистка прижимала к уху телефон и обещала какому-то мужчине, что вернётся домой ещё до полуночи, хотя сама выглядела так, будто не верила ни одному собственному слову. Где-то в стороне мама сидела на складном стуле, сжимала сумочку на коленях и делала вид, что молится не слишком заметно. Она плакала ещё утром, когда увидела меня в платье, и сказала, что отец, если бы был жив, обязательно гордился бы мной. После этого я разревелась вместе с ней, испортив макияж за несколько часов до финала. Мне не нужна была корона. По крайней мере, я так думала. Мне хотелось, чтобы этот вечер закончился, чтобы мы с мамой и Кириллом пошли есть пиццу, чтобы я сняла туфли и наконец перестала чувствовать себя куклой на витрине. Но когда ведущий начал объявлять финалисток, внутри всё резко стало горячим и злым. Я вдруг поняла, что хочу выиграть. Не ради ленты, не ради цветов, не ради глупых статей в городских пабликах. Ради той девочки, которая годами смотрела на красивых женщин в журналах и думала, что с ней такого никогда не случится.
— Я упаду, — выдохнула я, глядя на Кирилла и пытаясь не показать, как сильно дрожат ноги. — Я правда сейчас выйду, запутаюсь в подоле и рухну на сцену. И ты будешь виноват. Тебя проклянут все местные фотографы, потому что вместо победительницы они получат мой разбитый нос крупным планом.
— Если рухнешь, лежи красиво, — Кирилл нагло улыбнулся, но тут же смягчился, взял меня за плечи и заглянул в лицо уже без своих вечных шуток. — Ливи, послушай меня. Ты сегодня лучшая. Не потому, что у меня вкус отличный, хотя он, разумеется, отличный. А потому что ты вышла сюда живой. Другие улыбаются одинаково, двигаются одинаково, отвечают одинаково. Ты смеёшься, когда нервничаешь, злишься, когда тебя спрашивают ерунду, и смотришь так, будто сейчас всех победишь. Всё. Иди. Я буду за кулисами. Если что, поймаю. Хотя лучше без падений, я спину сорву.
Я засмеялась. Нервно, почти беззвучно, прижав ладонь ко рту, чтобы не размазать помаду. Кирилл тоже улыбнулся и легонько ткнул меня пальцем в плечо, как делал уже много лет, когда хотел привести в чувство. Мы с ним познакомились задолго до конкурса, ещё на городском фестивале, где я подрабатывала помощницей у фотографа, а Кирилл тогда уже изображал из себя большого организатора с пятью знакомыми и бесконечной уверенностью в успехе. Он был не любовью, не бывшим, не тайной мечтой. Он был Кириллом. Тем самым человеком, который мог без стука зайти ко мне на кухню, съесть последние сырники, обозвать меня драматической курицей и через час отвезти маму к врачу, если я не успевала. Я привыкла к его рукам на плечах, к поцелуям в щёку, к дурацким обниманиям после хороших новостей. В этом никогда не было ничего такого. Никогда. Тогда я ещё не знала, что однажды именно эта привычная близость станет для другого мужчины поводом вытащить оружие.
Когда объявили моё имя, зал показался огромным и ослепительным. Я вышла на сцену, слыша лишь собственное сердце и голос ведущего, который растягивал слова, будто пытался добавить торжественности каждому моему шагу. Свет ударил в глаза, и первые несколько секунд я почти ничего не видела. Только чёрную пустоту зала, вспышки камер, блеск столиков, лица в первых рядах, сливающиеся в одно пёстрое пятно. Я улыбалась, потому что так учили. Шла медленно, потому что Кирилл за кулисами грозился убить меня, если снова понесусь, как на остановку за автобусом. В какой-то момент каблук предательски качнулся, и я успела подумать: вот оно, сейчас все увидят мой позор и я упаду на сцене, зато эффектно. Но удержалась. Выпрямила спину, повернулась, как нас учили на репетиции, и зал зааплодировал сильнее. Не из вежливости. Я почувствовала это кожей. Они смотрели. На меня. Видели меня. И от этого хотелось одновременно смеяться и плакать.
Я заметила ЕГО не в тот миг, когда вышла. Чуть позже, когда финалисток поставили в линию, а ведущий принялся мучить нас последними вопросами. Кто-то говорил про благотворительность, кто-то про семью, кто-то про мечты открыть детский центр, и я уже готовила в голове ответ, потому что мне могли задать ту же самую сладкую кашу.
Но взгляд сам сорвался в первый ряд. Там сидели спонсоры, чиновники, владельцы ресторанов, какие-то серьёзные мужчины с женщинами в дорогих платьях. Среди них был Аяз. Я тогда ещё не знала его имени. Не знала, что уже через несколько дней его пиджак будет висеть в моей комнате, а ещё через несколько недель он наденет мне на палец кольцо. Я увидела только тёмного, широкоплечего мужчину в чёрном костюме, который не хлопал, не переговаривался с соседями, не смотрел в телефон. Он смотрел на меня. Так внимательно, так спокойно и тяжело, что у меня на секунду сбилось дыхание. Будто зал исчез, и весь свет со сцены стекал туда, в его тёмные глаза.
Ведущий что-то спросил у девушки рядом, она бойко ответила и получила аплодисменты. А я всё ещё смотрела на незнакомца в первом ряду, пока Кирилл за кулисами не кашлянул слишком громко, возвращая меня на землю. Я моргнула, отвела взгляд и почувствовала, как горят щёки. Вот же глупость. Понравился мужчина в зале. Такое со мной случалось редко, если честно. Я могла оценить красоту, улыбку, фигуру, но чтобы так… с одного взгляда и до неприятного жара под кожей нет. Этот был не красивым в привычном сладком смысле. В нём не было ничего мягкого. Черты резкие, смуглая кожа, тяжёлый подбородок, густая борода, пальцы сжаты на подлокотнике кресла. Он выглядел человеком, который давно привык получать нужное без лишних разговоров. И мне бы испугаться. Наверное, любая разумная женщина почувствовала бы опасность и отвернулась. Я же поймала себя на желании, чтобы он посмотрел ещё.