Анастасия Шерр – Одержимость. Пока не скажешь "да" (страница 1)
Лира Ветрова, Анастасия Шерр
Одержимость. Пока не скажешь "да"
ОДЕРЖИМОСТЬ.
ПОКА НЕ СКАЖЕШЬ «ДА»
Анастасия Шерр
Лира Ветрова
Дисклеймер
Все персонажи и события данного произведения вымышлены. Присутствуют сцены эротики. Автор не оправдывает и не пропагандирует насилие, жестокость, принуждение, противоправное поведение и вредные привычки. Текст создан исключительно в художественных целях и предназначен для взрослой аудитории 18+.
Аннотация
Каждый вечер мой муж приходит в закрытую психиатрическую клинику и задаёт один вопрос:
— Ты готова вернуться?
Я молчу.
Потому что однажды Аяз из ревности выстрелил в моего друга у меня на глазах.
Он сказал, что тот позволял себе много лишнего. Слишком долго смотрел на меня, слишком часто прикасался. Один дружеский поцелуй в щёку, и мой муж сорвался.
Теперь Аяз уверен, что со мной что-то не так. Что я всё ещё его жена. Что должна вернуться домой, спать в его постели и родить ему детей.
Он любит меня.
Так сильно, что уже не понимает, где заканчивается любовь и начинается безумие. Я же знаю лишь одно... Он страшно, нечеловечески мною одержим.
И каждый день он приходит снова.
— Ты готова вернуться?
Я молчу.
Не потому, что боюсь его.
Я боюсь, что однажды сломаюсь.
И скажу:
— Да.
ГЛАВА 1
Рамку мне оставили, а стекло вынули. Медсестра принесла фотографию после завтрака, поставила на тумбочку и долго возилась с обратной стороной рамки, словно от того, насколько ровно будет лежать картон, зависело моё душевное здоровье.
Я наблюдала за ней из кровати, натянув одеяло до подбородка, и мысленно усмехалась. Они боялись оставить мне даже маленький кусок стекла. Боялись, что я разобью его, на кого-нибудь нападу или сделаю ещё какую-нибудь глупость, которую здесь предусмотрительно внесли в длинный список возможных поступков госпожи Багировой. Никому не приходило в голову, что умирать я совершенно не собиралась. Я хотела жить. До злости, до зубовного скрежета хотела. Хотела выйти из этой красивой, дорогой тюрьмы, вдохнуть воздух за воротами, купить кофе в первом попавшемся киоске, пройти по улице среди людей, которые не знают, кто мой муж и почему врачи разговаривают со мной осторожными ласковыми голосами. Только для этого требовалось одно — перестать быть женой Аяза Багирова. И именно здесь начиналась та часть, о которой я никому не рассказывала.
На фотографии мне было двадцать пять, и я смеялась так открыто, что иногда хотелось схватить рамку и швырнуть её в стену. Корона съехала набок, золотая лента победительницы перекрутилась на талии, тушь немного размазалась под глазами от слёз, а я всё равно выглядела счастливой. Не красивой — счастливой. Красивой меня в тот вечер назвали несколько сотен раз, это слово уже перестало что-либо значить. «Самая красивая девушка города», «лицо года», «идеальная победительница» — ведущий улыбался, фотографы ослепляли вспышками, мама плакала в первом ряду, Кирилл орал громче всех и махал мне обеими руками. А ещё там был Аяз. Его на фотографии почти не видно, только часть широкого плеча в чёрном пиджаке и мужская ладонь рядом с моими волосами. Он только что, как главный спонсор конкурса, надел на меня корону и задержал пальцы у моего виска на какую-то долю секунды дольше, чем требовалось. В тот вечер я не придала этому значения. Сейчас могла часами смотреть на эту ладонь и думать, что именно тогда всё началось: моё замужество, моя любовь, его болезнь и эта комната со стенами спокойного кремового цвета, где мне даже зеркало повесили такое, которое нельзя разбить.
К шести вечера я уже переставала читать. К половине седьмого начинала прислушиваться к коридору. К без десяти семь ненавидела себя так сильно, что хотелось выть в подушку. Аяз приезжал каждый день примерно в одно время, и организм выучил его расписание раньше головы. Я могла весь день уверять врача, что мне плевать, придёт муж или нет, могла лениво ковырять вилкой запеканку, гулять по саду с медсестрой, спорить о таблетках, даже смеяться над пожилой женщиной из соседней палаты, которая считала санитаров своими бывшими любовниками. Но ближе к вечеру внутри появлялось мерзкое ожидание. Живое. Тёплое. Почти радостное, если не смотреть ему в лицо и не называть настоящим именем. Я начинала замечать время. Поправляла волосы. Несколько раз ловила себя на том, что разглаживаю складки на домашнем костюме, и в тот же миг хотелось содрать его с себя от злости. Какая разница, как я выгляжу перед человеком, которого должна ненавидеть? Огромная, как выяснялось. Потому что Аяз оставался мужчиной, которого я успела полюбить до безумия. Мужчиной, чьё тело знала лучше собственного. Мужчиной, от одного запаха которого когда-то у меня становились ватными колени, а в голове оставалось только одно совершенно бесстыдное желание, чтобы быстрее закрыл дверь спальни и перестал разговаривать.
В тот вечер я сидела на широком подоконнике и делала вид, что рассматриваю парк. Осень добралась до территории клиники несколько дней назад, и теперь дорожки тонули в мокрых листьях. Санитар в синей куртке толкал перед собой тележку, садовник собирал ветки, две пациентки гуляли под руку с медсёстрами. Всё было до тошноты спокойно. В этой клинике вообще умели делать несчастье дорогим и красивым: натуральное дерево, живые цветы, картины, никакого больничного запаха, отдельное меню, массаж, бассейн, психотерапевты с безупречной речью. Аяз выбрал лучшее место. Разумеется. Мой муж никогда не экономил на том, что считал своим. Даже когда решил запереть собственную жену среди людей, которых лечили от душевных болезней, сделал это так, будто подарил мне дорогой курорт. Первый раз, когда врач сказал: «Ваш супруг очень о вас заботится», я рассмеялась ему в лицо. Смеялась долго, почти истерично, а через несколько минут уже рыдала, спрятав лицо в ладонях. Врач что-то записал. Наверное, очередное доказательство того, что Аяз прав, а я действительно нуждаюсь в лечении.
Дверь тихо приоткрылась, вошла моя вечерняя медсестра. Молодая, круглолицая, с мягкими карими глазами, из тех женщин, которые не умеют выглядеть равнодушными даже после десяти часов тяжёлой смены. Она поставила на стол чашку с ромашковым чаем, бросила быстрый взгляд на часы и тут же посмотрела на меня. Я увидела это. Конечно увидела. Здесь все знали, кто приезжает вечером, хотя никто никогда не произносил его имя без необходимости.
— Ливия, чай хотя бы попробуйте, — попросила она, подвигая чашку ближе к краю стола и поглядывая на мои босые ноги. — Вы опять почти не ужинали. Если так продолжите, доктор утром устроит мне разнос, а я очень люблю свою работу и совсем не хочу страдать из-за вашей семейной драмы.
Я неожиданно хмыкнула. Она тоже улыбнулась, довольная тем, что вытащила из меня хоть какую-то реакцию, и поправила покрывало на кресле. Мне нравилась эта девчонка именно потому, что она временами забывала говорить со мной как с больной. Могла пожаловаться на начальницу, рассказать, как утром порвала колготки, или тихо выругаться на кофемашину. В такие минуты клиника переставала казаться декорацией вокруг моей катастрофы, а я на пару секунд чувствовала себя обычной женщиной.
— Не переживайте, Марина, — пробормотала я, обхватывая чашку ладонями скорее ради тепла. — Если доктор решит вас уволить, мой муж купит клинику и вернёт вас на работу. Он любит решать проблемы радикально.
Марина перестала улыбаться. Я заметила, как она посмотрела на дверь, и этого хватило, чтобы во мне опять всё сжалось. Она хотела что-то сказать, передумала, лишь провела ладонью по спинке кресла и вышла, пожелав спокойного вечера. Спокойного. Я чуть не рассмеялась вновь. Именно спокойствие последние недели стало моей самой ненавистной вещью. Здесь мне предлагали успокоиться, принять лекарство, поспать, перестать прокручивать произошедшее. А дома Аяз тоже говорил мне успокоиться. В тот вечер, когда на полу лежал Кирилл и под его головой расползалось тёмное пятно, муж удерживал меня обеими руками, а я билась в них так, что утром обнаружила синяки на плечах. Он тоже требовал успокоиться. Будто можно посмотреть, как твой муж стреляет в твоего друга из-за дружеского поцелуя в щёку, и через пять минут попросить принести минеральной воды.
Я помнила всё кусками. Кирилл приехал вернуть документы, смеялся над моей новой причёской, назвал меня «королевой на пенсии» и на прощание привычно чмокнул в щёку. Ничего особенного. Он так здоровался со мной ещё задолго до Аяза. Я даже не заметила, что муж стоял в дверях кабинета и наблюдал. Кирилл заметил. Усмехнулся. Что-то сказал — сейчас я уже не могла вспомнить точные слова, сколько ни пыталась. Помнила только, как изменилось лицо Аяза. Это произошло очень тихо. Без крика, без бешенства, без привычной угрозы в голосе. Он спросил Кирилла, почему тот трогает его жену. Я закатила глаза и попросила прекратить эту дурость. Кирилл тоже не испугался. Ошибка. Большая, страшная ошибка человека, который знал Аяза как моего богатого, ревнивого мужа, но не знал мужчину, которым тот был вне дома. Через несколько минут раздался выстрел. Я увидела, как Кирилл рухнул на пол, а Аяз ещё держал оружие в опущенной руке. Кажется, я закричала его имя. Кажется, бросилась к Кириллу. Кажется, муж поймал меня поперёк живота и не дал сделать ни шага. Дальше воспоминания превращались в грязное месиво из слёз, крови, чужих рук и моего осипшего голоса.