Анастасия Семихатских – На глиняных ногах (страница 10)

– Ты пытался его спасти? – Ева была уверена, что да. Поэтому и задала вопрос. В ее планах было оказать Давиду короткую психологическую поддержку, сместив фокус трагических воспоминаний с самобичевания на то, что «ты ни в чем не виноват». Но Давид внезапно ответил:

– Я втянул его в это.

На этих словах он столь открыто посмотрел Еве в глаза, что та на секунду заволновалась.

– Мы учились вместе в Англии. Компания местных деток предложила мне попробовать кокс. Я попробовал и предложил Владу. Первые пару раз было весело, потом я свернул это дело – испугался подсесть. А вот друг мой оказался слабеньким, – Давид дотронулся до мочки уха. Евдокия недавно писала рекламные подачи для эксперта по невербальной коммуникации и помнила, что этот жест указывает на нервозность. – Отправляли нас в Лондон вдвоем. Вернулся в Россию я один. Влада же привезли прайвет джетом в гробу.

Ева не совсем понимала, как себя вести. С одной стороны, она была противницей любых зависимостей, с другой – не хотела звучать слишком уж жестко и нравоучительно. Вряд ли это то, что сейчас нужно парню на водительском сидении.

– Тебя это отрезвило? – наконец спросила она.

– О да. Я тогда даже курить бросил. Признался отцу, что употреблял. Съездил в рехаб на два месяца. Потом для порядка еще и крестился. И вот прошло семь лет, как я тотальный зожник.

– Не думаешь, что сорвешься?

– Ну как тебе сказать? – Давид задумчиво приподнял и опустил брови. – Когда Влад умирал, я сидел в коридоре больницы. Ко мне вышла медсестра, сообщила, что все. Потом какая-то темнота, и вот я уже стою на балконе и смотрю на асфальт с пятого этажа. А в голове мысли такие нехорошие.

Еве эти мысли были знакомы. В горле засаднило от воспоминаний.

– Я очень боялся не выбраться из того состояния, но сумел. А когда живешь с виной такого уровня, от одной мысли о наркотиках ловишь либо приступ тошноты, либо паничку.

Какое-то время они сидели в полной тишине, окруженные лишь незаметным жужжанием кондиционера и знойной черноморской темнотой. Ева видела, как над забором, на крыльце, показалась голова дяди Миши. Он вышел, чтобы закрыть на засов ворота, пристально посмотрел на Порше и особенно на его номер, а потом вернулся обратно домой.

– Не думаю, что тебе важно услышать это от малознакомого человека, – в итоге сказала Ева, – но я не считаю тебя виноватым.

– Спустя годы я тоже перестал считать себя таковым, – усмехнулся Давид, и Евдокия в душе возмутилась. А потом удивилась. Ишь какой психологически прокаченный персонаж ей попался. – Но изредка все-таки накрывает.

– Твой друг умер, потому что поддался соблазну. Это был его выбор. Он умер, потому что не знал меры. Ты мог быть на его месте, но тебе хватило ума не допустить эту ошибку. Ты же пытался его вытащить, когда понял, что ситуация выходит из-под контроля?

– Десятки раз.

– Тем более. Не бери ответственность за решения, принятые другим человеком, – заключила Евдокия. А потом вдруг вспомнила: – А ты исповедовался в этом?

– Да, при крещении.

– Батюшка отпустил тебе этот грех. Ты прощен перед Богом. Так что не надо тащить этот крест дальше.

И тут Давид рассмеялся. Его мягкий, расслабленный смех прокатился по салону, заполнив его доверху. Если бы не весь предшествовавший моменту разговор, Евдокия только из-за этого смеха могла бы в него влюбиться. Она то ли хмуро, то ли заинтересованно посмотрела на Давида и махнула головой. Мол: «Что такое?»

Он затих и улыбнулся, обнажив белые, ровные и явно регулярно бывавшие в стоматологическом кабинете зубы. Улыбка была теплой и вроде бы даже благодарной.

– Удивительный ты человек, Евдокия.

– Что, редко тебя кто спрашивает про исповедь? – бросила Ева, чувствуя, как между ними пропадает напряжение: диалог снова становился комфортным.

– Не только из-за этого.

Это точно был конец их совместного вечера. Наступила пора прощаться – интерлюдия не должна была слишком затягиваться, иначе станет невыносимой.

– Я пойду, – сказала Ева и тут же с легким щелчком открыла дверь. Давид не ожидал от нее такой резвости и торопливее обычного возразил:

– Подожди. Давай хоть обнимемся.

С этими словами он вышел из машины, обошел ее и встал перед Евдокией лицом к лицу. Такая близость смущала. Давид еще секунду молча стоял рядом, а потом без лишних слов положил руку ей на талию и притянул к себе. Не по-дружески, не мимолетно, а тихо. Без тени улыбки на лице. Так, словно у этих объятий должно было случиться продолжение. Так, что Евино сердце заколотилось в районе гортани.

От его шеи вкусно пахло незнакомым парфюмом, кожей, кофе и здоровьем. Пахло сильным молодым мужчиной. Запах был настолько околдовывающим, что Ева, сама от себя не такого не ожидая, прикрыла глаза.

Ох.

От макушки до промежности будто пролетела молния: пробежали мурашки, ноги напряглись и сразу стали ненадежно ватными. Ева никогда не испытывала ничего подобного – подумать только! – из-за какого-то запаха.

Такого не было даже с Глебом.

Руки Давида тяжело лежали на ее пояснице, его скула касалась ее виска. Объятия продолжались дольше обычного, из них не хотелось выходить, и это вот-вот должно было стать чем-то непристойным. «Прекрати, – просила себя Ева. – Еще пара секунд, и он тебя поцелует. И потом это уже нельзя будет спустить на тормозах».

Она понимала: ей ничто не мешало забыться. Давид был молодым и свободным. Она была молодой и свободной и – чего уж лукавить – истосковавшейся по напористой мужской ласке. А тут вот она. Даже руку протягивать не придется. Так почему бы не…

«Потому что он из тех мужчин, по которым слишком легко сходить с ума, – призналась себе Ева. – Я уже это проходила. Больше не хочется».

Эта мысль мгновенно ее отрезвила. Ева взяла себя в руки, мягко отстранилась от Давида. Она ожидала увидеть на его лице улыбку, но тот был серьезен, обтянутая футболкой грудь вздымалась чаще обычного.

– Вечер был приятным, – сказала Евдокия и облизала пересохшие губы. Давид не отвечал. Он выглядел так, будто дай ему Ева хоть один намек – и он без раздумий потащит ее в дом прямо на себе. Ева намека не дала.

Она обогнула его и открыла калитку, та приветственно скрипнула.

– Я хочу увидеть тебя снова, – негромко сказал Давид. Ева остановилась и шутливо обронила через плечо:

– Это будет проблематично. Ведь ты не знаешь, где я живу.

С этими словами она зашла в дом и медленно повернула ключ на все четыре оборота. Потом прислонилась лбом к двери и послушала, как хлопает дверца и как автомобиль съезжает с подъездной дорожки. В голове была сумятица, Ева давно не испытывала ничего подобного.

Взяв с тумбочки три головки чеснока, она прошла в кухню, погладила Усика и продолжила готовить плов.

Глава 5. На Толстом мысу

Во вторник Давид не приехал. Весь день Ева убеждала себя, что и не ждала его, но понимала, что это не так. Ей было чуть противно от самой себя за эту дурацкую слабость. Спать она ушла чуть позже обычного и, лежа в кровати, прокручивала их совместно проведенный вечер, анализируя каждое сказанное слово. Все выглядело весьма благопристойно, а финальные объятия – многообещающими. Смущало лишь то, что Давид не взял ее номер.

В среду Ева проснулась и решила, что если сегодня он не даст о себе знать, то она и думать о нем забудет. Мужчины – народ простой: если девушка им симпатична, они костьми лягут, лишь бы встретиться с ней поскорее. При ином раскладе оправдывать его отсутствие «внезапно появившимися делами» – себя не уважать. Но все-таки, укладываясь тем вечером в кровать, Ева чувствовала себя тоскливо.

Он слишком хорошо пах. Так хорошо, будто они подходили друг другу на каком-то невидимом химическом уровне. Но, наверное, это ничего не значит.

Той ночью Ева плохо спала. Преимущественно она занималась тем, что намеренно прогоняла возникающие мысли о рослом коротковолосом парне и взглядах, которые он кидал в ее сторону с водительского сидения. «Не дури, – говорила себе Ева. – Ну да, хорошенький. Ну да, интересно было. Ну и черт с ним. Считай, что боженька отвел. Что у них там, у богатых, на уме?»

Мысленные заслоны сработали. Утром четверга Ева проснулась такой же, как в прошлую субботу: ни к кому не привязанной. Она намеренно подумала о Давиде и с удовлетворением поняла, что мысли о нем теперь отзываются в ней исключительно приятными ощущениями. Будто он явился в Евдокиину жизнь, чтобы напомнить ей: ты – женщина, и ты можешь нравиться. А это осознание всегда поднимает настроение.

Ночь с четверга на пятницу прошла вообще замечательно. Ева спала крепко и без сновидений, а проснулась отдохнувшей и полной сил. Про Давида она больше не думала.

Она сходила на море, съела положенный ей початок кукурузы, пообедала вчера вечером приготовленной говядиной по-кремлевски. Та буквально таяла на языке вместе с нежным морковным пюре. Усик так и терся рядом, пытаясь заполучить хотя бы маленький кусочек мяса, аромат которого расходился по всей кухне.

В районе полудня Ева уселась за компьютер, проверила еженедельник. Сегодня ей нужно было добить заказ ювелирного бренда. Те оплатили ей десять надписей для серебряных браслетов. Оплатили щедро: по тысяче рублей за каждую. Евдокия думала, будут торговаться, но ребята оказались сговорчивыми.

Над этими надписями она ломала голову со вторника: записывала в заметках все новые варианты, потом вычеркивала, трансформировала, переписывала, чертыхалась. Откладывала телефон и возвращалась к нему спустя пару часов, чтобы оценить наработанное свежим взглядом. В итоге заказчику она сдала целых 16 надписей, и тот оказался очень доволен, даже правки вносить не пришлось.