Анастасия Разумовская – Цена любви и мести (страница 13)
Глава 5. Зелёное пламя
Горло и ноздри обожгло. Тьма, казалось, хлынула в глаза. Ирис схватилась за его руку, забила ногами по воде. Оттолкнуть, разжать пальцы, вырваться… Но рука мужчины не позволила. Ирис попыталась уйти на дно, но вниз её тоже не отпустили. Тело выгнулось, ноги засучили по дну, сбивая простыню, путаясь в ней.
Внезапно тяжёлая рука потянула наверх, Ирис вынырнула, вдохнула, кашель разодрал горло, лёгкие, мозги. Из носа и рта хлынула вода. Герцог наклонился, схватил девушку под мышки, вытащил, перекинул животом через колено. Ирис рвало, выкручивало. Из глаз хлынули слёзы. Из носа потекли сопли. Она судорожно вдыхала обжигающий воздух.
Ширан подхватил девушку на руки, обернул широким полотенцем, посадил на колено. Осторожно, почти бережно. Вот только, когда заговорил, в его голосе не было ни намёка на мягкость:
— Решила — делай. Не решила — не трепись.
Ирис ткнулась лицом в его широкую шею, судорожно всхлипывая. Это был безжалостный враг и убийца, но слёзы требовали выхода, а колотящееся сердце — хотя бы иллюзии защиты. От пережитого ужаса смерти её трясло, и девушка ничего не соображала. Жалась к теплу и силе.
Её мокрых волос коснулась тяжёлая рука в перчатке.
Он что… погладил её? Пожалел, как хозяин — наказанную собаку? Ирис разревелась в голос. Ей было настолько страшно и плохо, что даже такое проявление хоть чего-то, отдалённо напоминающего жалость, согрело истерзанную душу. Сейчас девушка была всего лишь маленьким, насмерть перепуганным зверьком.
Когда рыдания стихли, и дрожь перестала сотрясать её тело, Ширан тут же снял девушку с колен, посадил на лавку и встал.
— Позаботься о ней, — бросил холодно и вышел, хлопнув дверью.
Ирис снова всхлипнула, икнула. Нутро жгло, плавило. Грудь болела. Аарха, стоявшая в нескольких шагах и потрясённо таращившая единственный зрячий глаз, подошла.
— Девонька, — прошептала и погладила её склонённую макушку, — он же так убьёт тебя… Что ж ты делаешь?
А что она может сделать? Он сильнее, он ужасен, он… он шаг за шагом вытаптывает в ней смелость, гордость, уничтожает её, подчиняя, ломая и лишая воли. Ирис расплакалась. Снова. Сколько ж за сегодня она пролила слёз?
— Ч-что м-мне делать? — прорыдала бессильно.
Она ненавидела бессилие. Презирала слабость и нерешительность. А сейчас… сейчас презирала сама себя.
— Эх, девонька-девонька, — тяжело вздохнула Аарха, — нельзя так. Против рожна не попрёшь. Его светлость — потомок Забытых королей, древних демонов. Раздавит тебя, как мотылька. И ничего ты не можешь с ним сделать. Неровня вы, милая.
— П-почему он н-не убил меня?
Ирис всхлипнула. Умирать страшно. Умирать больно, но… сейчас бы она уже не боялась. Лишь бы сразу, не мучаясь. И не болело бы так тело, не терзалась бы душа.
— Ты хочешь умереть? — усмехнулась старуха.
Девушка упрямо замотала головой:
— Я хочу, чтобы умер он. Чтобы он сполна получил за всё! Ненавижу! Ненавижу. О, Древние, как я его ненавижу!
Она кричала, плача. Как так можно? Меньше чем за сутки разорвать её душу в клочки. Сломать её волю, превратить в скулящую зверюшку, ищущую утешение у обидчика.
— Тише-тише, — зашептала старуха. — Ты что? А если услышит? Эх, девонька. Гордость тебя погубит. Есть мужская сила. Сминающая преграду, уничтожающая врагов. Пожар, охвативший мир. Чума, истребляющая города. А есть женская. Чтобы победить, нам нужно покоряться, милая. Или ты не видишь, как он смотрит на тебя? Не понимаешь? Я наполовину слепа, но чувствую, как бешено он тебя хочет. Ненавидит, потому что желает. Так подчинись его желанию, смирись. Покорись своей судьбе, девонька. Будь с ним мягче. Будь нежной, кроткой.
Она с ума сошла? Ирис вздрогнула, отстранилась от старухи и гневно уставилась в морщинистое лицо:
— Он убил моих родителей.
Аарха пожевала дряблыми губами.
— Убийства — это дела мужчин. Они постоянно убивают друг друга, с этим ничего не поделаешь. А женщина…
— Он убил мою мать! Он… он обесчестил меня на их глазах, а потом убил их! А ты говоришь мне быть нежной с ним? Принять свою участь? Покориться?!
Старуха усмехнулась, отчего пористый сизоватый нос сполз к самому подбородку:
— А у тебя есть выбор, милая? Он всё равно будет брать своё, пока ему не надоест. Я вижу на твоих бёдрах синяки. И половина твоего лица обезображена. У тебя влагалище до сих пор кровит. Ты вот так хочешь жить дальше? Предположим, это всё я исцелю. Боль пройдёт. Но ты хочешь вот так? На что ты надеешься?
Девушка стиснула зубы. Поднялась, прошла и снова шагнула в ванную. Намылила волосы мыльным раствором. Ожесточённо натёрла тело пенистой губкой. Легла, подрагивая от эмоций.
— Что ты предлагаешь? — спросила сухо. Зубы её всё ещё стучали.
— Ты — женщина. Сдайся. Покори его своей нежностью. Своей страстью. И тогда ты победишь. Преврати пытку в наслаждение.
Старуха присела рядом и принялась расчёсывать её волосы гребнем.
— Женское сердце мягкое. Оно умеет прощать самые страшные вещи. Глупо бросать вызов разъярённому быку: он растопчет тебя. Покорись и победишь. Полюби того, кого ненавидишь. Дай ему то, чего он так жаждет. У тебя нет выбора, пойми, милая. Полюби, и он будет счастлив выполнить любое твоё желание. Перевернёт весь мир, вернёт тебе брата и всё королевство…
Ирис слушала её, закрыв глаза. Она тяжело дышала. Горло и нос неприятно жгло. Эмоции словно выгорели. «Покориться, чтобы победить, — бесчувственно размышляла пленница, — а потом ударить в спину. Аарха права: у меня нет выбора. Надо опуститься на колени и признать его власть».
Сегодня детство кончилось. И жизнь — кончилась. Ирис перестала быть собой — язвительной и весёлой, избалованной, но в целом доброй принцессой. Всё это осталось в прошлом. Он убил в ней её саму. Отныне единственный смысл жизни бывшей принцессы — месть. Да, она унизится до самой преисподней, преклонит колени, поцелует его руку и даст любую клятву, если понадобится. И потом… потом, когда враг будет уверен в её любви и преданности…
Она нанесёт удар.
В том, что Аарха — ведьма, Ирис убедилась опытно. Ни одна знахарка не смогла бы исцелить внутренние и внешние раны так искусно и быстро. Уже через час после нанесения мази щека и десна, нывшие с пощёчины на Лебединой лестнице, утихли. Внутри живота угасли пекло и резь, промежность перестала ощущаться набитой лезвиями. А ещё старуха как-то смогла убедить герцога перевести «вещь» в более комфортные условия.
Это тоже была небольшая комнатка, совсем рядом с покоями «хозяина» — почти напротив кабинета. В ней имелись две двери — в коридор и смежная, закрытая с той стороны, а ещё — небольшое окошко. В целом, вероятно, это было помещение для прислуги, дежурящей у спальни господина. Камина здесь не было, но, вероятно, он был в соседнем помещении, так как стена, к которой была приставлена кровать, ощущалась довольно тёплой. Матрас постелили толстый, шириной в ладонь, и лежать на нём оказалось куда как приятнее, чем на прежнем. Даже подушка — квадратная, тугая — была на месте. И одеяла — стёганные, тяжёлые — согревали.
Свернувшись под ними, девушка молча смотрела в темноту.
После пережитых потрясений, душа словно заледенела. Дышалось ровно и спокойно, сердце не болело. Правда, и желания отсутствовали. На ужин пленнице принесли кашу, простую, на молоке и с кусочками какого-то мяса. Ирис безучастно съела свою порцию, запила травяным настоем Ааархи, снова легла и уставилась в потолок.
Она ни о чём не думала. Совсем. Не вспоминала, не строила планов мести. Душа сгорела соломой, вылетела куда-то в трубу. Осталось лишь тело. Тело хотело спать, но глаза упорно не могли закрыться.
Так бы спать и спать, и не просыпаться. И чтобы никакие сны не снились.
Окно завесили одеялом, благодаря чему в комнате было тепло, и сквозняки не ползали по полу. Ирис знала: решись она броситься из окна — ничто не воспрепятствует. Стекла здесь не было. Решёток — тоже. Просто каменная стена, второй этаж, хотя по высоте скорее третий. И принцессу злило такое пренебрежение. Как будто герцог подчёркивал, что знает: решимости на самоубийство у пленницы не хватит. Это унижало.
— Я бы нашла смелость, — прошептала Ирис мрачно, возражая то ли ему, то ли себе. — Но не могу бросить Дайна одного.
Замок спал. Ни переклички дозорных, ни храпа лошадей или цокота копыт. Тишина.
Ирис зарылась лицом в подушку, поджала колени к груди, закрыла глаза и всё же провалилась в сон.
Она бежала по пылающему коридору Большого дворца. От жара лопались зеркала на стенах. Паркет дымился и обжигал босые ноги. Позади что-то ухнуло. Ирис оглянулась: это была горящая балка. Девушка выскочила в тронный зал. Замерла.
Перед ней на коленях, скованный цепями, стоял герцог Ширан. Его глаза золотились, а волосы горели зелёным пламенем. Ирис попятилась.
— Ты — моя вещь, — глухо произнёс он. — Ты принадлежишь мне, пока не надоешь. У тебя нет имени.
Ладонь принцессы потяжелела пистолетом. Ирис вскинула руку и выстрелила. Не в сердце — в плечо. В руку. В живот. В ногу. В пах. Она стреляла и стреляла, с наслаждением слыша его рычание, видя, как зверь корчится от боли. Как из ран на паркет бежит золотая кровь — ихор.