Анастасия Райнер – Заклятые в любви (страница 55)

– Слушай, Эван… Знаю, это не мое дело, – начал Уилл, наклонившись к другу, – но я давно заметил, как ты на нее смотришь.

– Я вовсе не…

– Да хватит уже, Эван! Может, я и идиот, но точно не дурак! – прервал его Уилл. – И если раньше я не вмешивался, потому что с ней мутил Тэхен, то сейчас не могу молчать. Я вижу, что с тобой происходит. И я правда волнуюсь за тебя.

Эван смотрел на друга и не находил в себе силы что-либо ответить. Все это время он был уверен, что Уилл даже не догадывается о его чувствах к Эйприл, но оказалось, что это было совсем не так. Уилл был куда проницательнее, чем он мог бы подумать. Теперь же Эвану потребовалось время, чтобы осознать это в полной мере и прийти в себя. Пока он молчал, Уилл решил быть откровенным до конца:

– На самом деле у меня то же с Софией. Всю осень и зиму я писал ей не переставая. Пытался всеми возможными силами доказать ей свою любовь, а она игнорировала все мои попытки. И вот сегодня, когда я решил оставить ей последнее сообщение, когда решил попрощаться и поставить жирную точку, она вдруг ответила.

– Что же ты ей такое написал? – спросил Эван, подавшись вперед.

– Что если мы завтра оба придем в центральный парк Маунтен-Хилла на площадь с часами, значит, хотим попробовать все сначала. Ну а если нет… Сам понимаешь. Прости-прощай.

– И что она ответила?

Уилл громко фыркнул:

– Что ничего не обещает. Знаю, звучит не очень… Но она хотя бы ответила.

– Причем не отказом.

– Вот именно, Эван! Вот именно! Если я что-то и понял за все это время, так это то, что нельзя сдаваться. – Голос Уилла дрожал от чувств. – Нельзя упускать человека, который заставляет твое сердце колотиться как бешеное. Ни в коем случае нельзя! Выражай свои чувства как можешь! Главное – вырази, несмотря ни на что. Несмотря на страхи, чужое мнение или обстоятельства. – Уилл положил свою ладонь поверх ладони Эвана и крепко сжал ее. – Будь искренен, – сказал он, глядя ему прямо в глаза. – Пожалуйста, Эван, найди в себе силы быть искренним.

Конец марта выдался изматывающим. Нужно было успеть все: по керамике срочно завершить стилизованный сервиз, поскольку «гончарная не может ждать вечно и там все строго под запись»; по живописи довести до ума очередной натюрморт, на этот раз со сложным кружевом; по фотографии сделать серию снимков с закатным солнцем, и, понятное дело, они должны были быть оригинальными… Преподаватель графики Ноа Роджерс запросил не менее двадцати работ с гипсовыми фигурами, а Миранда Брикман ожидала как можно скорее получить очередное длиннющее сочинение по византийскому искусству и его позднеантичных корнях. И это не говоря уже о работе над годовым проектом.

Один лишь профессор Верзяк был снисходителен к несчастным студентам. Он прекрасно понимал: с таким настроем творческое письмо получится не очень творческим. И чтобы хоть как-то помочь, он перестал давать домашние задания, а занятия старался сделать такими, чтобы все отдохнули и набрались вдохновения. Благодаря столь гуманному отношению Давид Верзяк стал безоговорочным любимцем каждого первокурсника, а быть может, и каждого студента во всем Беллстриде. Опросов никто не проводил, но по сарафанному радио о нем говорилось только хорошее.

Теперь каждое занятие с профессором творческого письма начиналось с непринужденных бесед за чашечкой чаю. Потом студенты смотрели отрывки из фильмов, где герои особенно красиво выражали мысли. Иногда на его занятиях звучала музыка, и все просто молча ее слушали, закрыв глаза и думая о своем.

Только под конец занятия он называл какую-либо тему, чтобы каждый студент написал короткий очерк и прочел его, исключительно по собственному желанию. Так, они уже разобрали метафоры, различные художественные приемы в классической литературе и даже попробовали самостоятельно написать стихи. Темы для сочинений Верзяк каждый раз давал пространные, свободные, позволяющие проявить фантазию и истолковать эти самые темы совершенно по-своему.

– Ваше задание на сегодня – типы людей, – огласил очередную задачу профессор Верзяк, когда весь чай был выпит, а печенье съедено. – Любые типы, которые вы подмечаете. Два типа, десять или пятьдесят. Если, конечно, у вас хватит на такое количество типов времени и мыслей. Давайте скорее приступайте! Взбудоражьте меня, мои хорошие!

Отдохнувшие студенты склонились над листами бумаги и принялись творить. Через пятнадцать минут наиболее вдохновленные уже сдавали ему свои работы. Как и всегда, он тут же начинал их читать. Если сочинение казалось грустным, было заметно, как профессор сопереживает автору. Если он находил что-то забавное, то позволял себе хмыкнуть или даже посмеяться. Он никогда не скрывал своих эмоций: все было у него на лице. Многим было любопытно наблюдать за ним, пока он читал. Каждый про себя гадал: не его ли сочинение читает профессор? Нравится ли ему? Считает ли он его оригинальным или скучным?

Когда все сочинения были проверены, Верзяк поднял глаза на студентов и, внимательно глядя сквозь очки, весело сказал:

– Как и всегда, вы сумели меня порадовать. Ваш взгляд свежий и современный, некоторые сочинения заставили меня здорово посмеяться. Да вы и сами все видели! – Всплеснув рукой, он тут же сменил тон на серьезный. – Но особенно мне понравилась работа о людях-маятниках.

В аудитории стало тихо.

– Если автор желает, он может сам зачитать свое творение, – предложил Верзяк. Он терпеливо подождал полминуты, но никто так и не встал. – Хорошо, – кивнул Верзяк, взяв со стола один из исписанных листов. – Тогда его прочитаю я.

И один из любимейших преподавателей Беллстрида, поправив очки, принялся читать:

Люди-маятники. Их неудержимо влечет друг к другу, но они заведомо обречены. Приближаясь, они сталкиваются, причиняя друг другу боль, разбивая друг другу сердце, только чтобы вновь отдалиться. И так раз за разом, вопреки их желаниям. Потому что они не могут иначе. Потому что притяжение и моментальное отталкивание в их природе, а с ней не поспоришь. Даже если люди-маятники хотят сблизиться, они понимают: у них будет всего секунда, прежде чем они снова разлетятся, каждый в свою сторону. Всего секунда, чтобы признаться, чтобы высказать наболевшее или сорваться на эмоции. Всего секунда на долгожданный поцелуй или на пощечину. Всего секунда, а после… снова разлука.

И этот цикл не прервать, пока люди-маятники сосуществуют в общем пространстве. Даже если они захотят больше никогда не встречаться, это не в их власти. Неизбежная встреча заложена в их природе… Ирония творца, закон физики или шутка коварной судьбы. Причины не важны.

И вот они кружатся в этом зацикленном проклятом танце, зная каждое движение наперед. Ближе, ближе, еще ближе и… БАХ! Снова в стороны, снова не быть им вместе. Это даже трагедией не назвать. Так… просто закономерность. Их всегда будет тянуть друг к другу. Им не убежать друг от друга. Им не перестать ранить друг друга, а боль никогда не будет слабее. И танец этот будет продолжаться, пока один из маятников не сорвется с нитки и не упадет вниз. Туда, где другой уже никогда не достанет.

Эван дрожал. Он узнал этот слог с первых строк и прочувствовал каждое меткое слово. И пусть он выдавал себя перед сокурсниками, но вдруг стало так важно увидеть ее лицо… И он обернулся на Эйприл, которая с недавних пор предпочитала сидеть на заднем ряду вместо первого.

Девушка изо всех сил боролась с собой, чтобы не заплакать. Чувства переполняли ее. Точно так же, как они переполняли и его.

– Мисс Вуд, пожалуйста, отнесите эту папку в деканат, – попросил профессор Верзяк, и Эйприл, поймав спасительную нить, подскочила с места, пока никто ничего не заметил. Пока никто не догадался, что автором сочинения была она и что папка на самом деле была пустой.

Схватив папку, она быстрыми шагами покинула аудиторию. Эван поднял руку прежде, чем осознал это:

– Профессор, извините, могу я выйти?

– Да, мистер Грейсен. Конечно, – невозмутимо ответил Верзяк, продолжая что-то говорить студентам.

Вырвавшись в коридор, Эван сорвался на бег, быстро нагнав девушку.

– Эйприл, подожди! – окликнул он.

Остановившись, Эйприл попыталась вытереть слезы и придать лицу нормальное выражение, но покрасневшие глаза выдавали ее. В последнее время она так часто плакала… Прежде чем Эван что-либо сказал, она устало произнесла:

– Никакого совместного проекта не будет.

В ушах зазвенело. Весь мир перестал существовать. Была только Эйприл.

– То есть как? – Голос Эвана был похож на рык. На его лице отразилась смесь ярости и неверия. Он едва мог держать себя в руках. – Тебе дали другую пару или… – Он осекся, задыхаясь, словно из коридора выкачали разом весь кислород.

Глядя куда-то в сторону, девушка несколько раз моргнула.

– Я приняла решение уйти из университета, – тихо сказала она, словно Эван одним своим присутствием лишал ее всяких сил.

– Что? – У него звенело в ушах, пока она молча стояла напротив него, глядя куда-то поверх его плеча, не в силах поднять взгляд выше. В этот момент он явственно ощутил близость конца. Сердце забилось так, что он чувствовал каждый удар – в горле, в висках, в ребрах и даже на кончиках пальцев. – Эйприл, какого черта?!

– Тебе ничего не грозит, – поспешила заверить она. – Я обо всем договорилась, так что тебе позволят работать одному. Можешь завершить тот диптих. Исправить мою картину на свой лад или написать что-то новое…