Анастасия Райнер – Заклятые в любви (страница 54)

Поднявшись, она взяла со стола ключ и направилась в сторону двери.

– Вы что, снова хотите нас запереть? – подала голос Эйприл, но в ее интонации не было ни тени возмущения. Скорее покорность. Ведь так или иначе, психолог хотела направить их.

– Ненадолго. – Мадам Фостер подмигнула ей, открывая дверь. – Вы оба подумайте, что хотите донести друг другу через эти работы. Невысказанное. Тайное. То, что сидит в самой глубине ваших душ. – И, уже выйдя в приемную, она добавила: – Кстати, в тумбочке есть пирожки. Угощайтесь.

С этими словами она закрыла дверь. Сознавая, что торчать им здесь несколько часов, Эйприл встала, подошла к напольной вешалке и сняла пальто, в то время как Эван перенес на середину кабинета мольберт. Как и ожидалось, масляные краски, кисти и натянутый на подрамник холст он обнаружил в массивном шкафу.

Материалы оказались достойного качества. Впрочем, от Беллстрида он не ожидал дешевых красок, пусть даже речь шла о содержимом кабинета университетского психолога. Ну а Эйприл без труда раздобыла несколько чистых листов и шариковую ручку.

Вооружившись всем необходимым, они, как обычно, сели друг напротив друга и оба поймали себя на мысли, что каждый раз они поворачивались и смотрели друг на друга с новыми эмоциями. Закинув ногу на ногу, Эйприл опустила лицо. Она смотрела на чистый лист, не зная, с чего начать. Как ни странно, Эван тоже несколько минут просто сидел и растерянно смотрел на текстуру грунтованного холста.

С момента их с Эйприл знакомства он нарисовал несколько сотен ее портретов по памяти, а теперь, когда она сидела прямо перед ним, это казалось чем-то нереальным. Непреодолимым. Таким странным, будто бы он попал прямиком в один из своих снов. А потом, осмелившись наконец перевести на нее взгляд, он увидел на ее шее кулон. Кошка с крыльями за спиной. Его подарок. На душе Эвана сразу потеплело. Он увидел в этом очередной знак, что все идет правильно. Так, как и должно быть.

– Можешь распустить прическу? – попросил Эван.

Он давно не видел ее волосы распущенными, потому что теперь она все время заплетала их в тугую косу. Несколько раз моргнув, Эйприл стянула с волос резинку и, запустив пальцы в пряди, расплела косу. Струящиеся волнистые волосы красивого каштанового цвета рассыпались по плечам.

Какое-то время Эван любовался ею, пока она смущенно смотрела на все еще чистый лист без единой записи. Вскоре лед тронулся. Карандаш Эвана заскользил по холсту, очерчивая лицо девушки, изгибы ее шеи и плеч. Рисование с натуры доставляло ему величайшее удовольствие, словно все его мечты, связанные с Эйприл, вот-вот начнут сбываться. Одна за другой. Одна за другой…

В груди Эвана мгновенно вспыхнул вдохновенный огонь, но на этот раз не ярости, не гнева и не обиды. То был огонь разгорающейся всепоглощающей, невозможной любви. Самой запретной, самой искренней, самой заветной. Настолько сильной и неминуемой, будто сама судьба свела их вместе, не оставив ни единого шанса на спасение.

Пока Эйприл выражала чувства словами, Эван, мазок за мазком, писал ее лучший портрет, поражаясь тому, насколько легко и быстро идет работа. А когда Шарлотта Фостер через пару часов вернулась, обе задачи были выполнены.

– Вы можете поместить свое письмо сюда, – сказала она, протягивая Эйприл новый пустой конверт. – Конверт можно заклеить, а когда будете готовы, просто передадите его адресату. – Шарлотта бросила короткий взгляд на Эвана. – Кстати, прекрасный портрет, мистер Грейсен. Мисс Вуд, не хотите ли взглянуть?

– Нет, – покачала головой Эйприл, заплетая волосы обратно в косу. – Мне не интересно.

– Что ж, дело ваше, – сказала психолог. – Вы оба можете идти.

Впервые вместе покинув кабинет психолога, они дошли до кампуса в полной тишине. Дальше их пути расходились.

– Пока, – проговорил Эван.

Вместо прощальных слов, Эйприл протянула ему конверт.

– Наверное, будет полезно, если ты посмотришь на все моими глазами, – сказала она.

Как только конверт оказался в руках Эвана, не говоря больше ни слова, девушка быстрым шагом пошла в сторону своей контрады. Эван смотрел ей вслед, и сердце его надрывно колотилось. Сжимая конверт, он твердо знал: письмо хранит что-то очень важное. Нечто такое, что поможет ему наконец-то понять ту единственную, без которой он уже и не смыслил жизни.

Примчавшись в свою комнату, он быстро скинул обувь и, даже не сняв пальто, повалился на кровать, все острее предчувствуя, как тяжело ему будет после прочтения написанного ею текста. Открыв конверт, Эван стал читать, стремительно бегая глазами по аккуратно выведенным ровным почерком строкам:

Ты задел меня с первой встречи. Но еще до того, как успел произнести хоть слово. Едва взглянув в твои серые глаза, полные ртути, я ощутила, будто в сердце всадили раскаленные иглы.

Это было странно. Помню, как подумала в тот момент: «он способен меня уничтожить». Может, это была интуиция? Не знаю. Но чувство было такое, словно сама душа узнала тебя и теперь отчаянно сопротивлялась твоему присутствию, желая предупредить об опасности.

Я сразу поняла, что ты ранишь меня, и ты действительно ранил. В тот самый день, когда мы впервые встретились. А потом еще и еще. Как будто бы получая от этого особое изощренное удовольствие, подпитываясь моими страхами.

Да, Эван Грейсен, я боялась тебя. Мне легко это признавать, ведь ты и сам это прекрасно видел. Впрочем, ты видел слишком мало из того, что кипело внутри меня. Каждая встреча с тобой напоминала эмоциональную мясорубку, после которой наваливалось все сразу: и слезы, и кошмарные видения по ночам, и отсутствие вдохновения. Смертельное бессилие. А потом ты с чего-то решил, что после одного лишь «прости», пусть и сказанного сотню раз, вдруг что-то изменится. Но это не так.

Ты всегда был для меня чудовищем. Точно таким же, как и мой родной отец, убивший мать в приступе гнева прямо у меня на глазах. Обвиняя ее в том, чего она ни за что бы не совершила. Он любил ее. Точнее, отец думал, что это любовь, но в моем понимании это было буйное помешательство, застилавшее ему глаза. Оно же и привело отца в тюрьму, а меня, раздавленную и уничтоженную, вне себя от горя, – в интернат. Впрочем, не думай об этом. Я пишу все это не для того, чтобы вызвать жалость или твое сочувствие. Сочувствие мне нужно в самую последнюю очередь, тем более от тебя.

Дело в том, что моя мама каким-то образом знала: их история с отцом закончится именно так. Она чувствовала это и постоянно предостерегала: «держись подальше от тех мужчин, которые слишком пылко выражают свои чувства. Даже если сегодня они будут кричать о своей любви, в один прекрасный день они так же легко воспылают к тебе ненавистью».

Моя несчастная мама так любила отца… Даже предчувствуя трагедию, она была не в силах его бросить. До последнего надеялась и ждала, что в один прекрасный день он изменится. Мнила себя спасительницей. Она была доброй и наивной, но своим примером она показала единственной дочери, от каких именно мужчин следует держаться подальше.

Своим характером ты напоминаешь мне моего отца. Вот только наша с тобой история началась не с любви, а сразу же с ненависти. И что бы ты ни говорил, в чем бы ни клялся, я никогда тебе не поверю, потому что люди не меняются. Потому что я чувствую и по сей день: ты способен меня уничтожить. А потому не проси. Из этого тупика попросту не существует выхода, Эван. Я никогда не подпущу чудовище к себе. Никогда.

Глава 41

Люди-маятники

Сложив письмо, Эван так и остался лежать в пальто, не в силах шелохнуться. Откровение Эйприл парализовало его, и он никак не мог прийти в себя. Ее слова крутились в голове, словно бритва, они ранили и без того слабую надежду.

В этот момент Эван вдруг вспомнил своего горе-отца, он ведь тоже был чудовищем. Вернее, стал им после того, как его уволили. Окончательно спившись, он делал и без того отчаянную жизнь невыносимой, обвинял жену и сына во всех своих неудачах, сидя перед телевизором в прокуренной гостиной. Срывая злость, он распускал руки и не раз угрожал ножом в пьяном угаре. В такие моменты его невозможно было утихомирить, и Эван с матерью сбегали из дому. Сколько раз им приходилось ночевать где попало – не сосчитать. Слишком часто. Иногда пристанищем на ночь становился заброшенный сарай, иногда кузов брошенного пикапа, иногда беседка в центральном парке.

Ощущать себя настолько уязвимым и беспомощным – отвратное чувство. Оно вяжущим металлическим привкусом держалось на языке каждую секунду пребывания в проклятом Нью-Фолле. И только далеко за пределами города оно наконец уступало такому редкому ощущению свободы. И хотя в Эване были гены отца, он не станет таким. Ни за что не станет.

В выходные Беллстрид устроил для своих студентов грандиозный пикник в парке кампуса, установив там всевозможные палатки с едой, в том числе от местного клуба выпечки, и деревянные столы с лавками, за которыми можно было бы попробовать предложенные угощения. Погода стояла расчудесная, так что, избавившись от зимней громоздкой одежды, студенты накинули легкие куртки и отправились наслаждаться набирающей силу весной.

Эван и Уилл сидели за одним из деревянных столов, поедали горячие бургеры и обсуждали соревнование контрад, когда мимо прошла Джейн Эйприл Вуд с подругами. Все трое были одеты красиво и ярко, приковывая к себе взгляды окружающих.