Анастасия Парфенова – Наследница 1 (страница 8)

Я покачнулась от нахлынувших впечатлений.

— Что? — попыталась спросить. — Как?..

Папа стоял всё так же напротив, смотрел пристально и молчал. В глазах его отражалась вся бескрайняя озёрная синева, но ни отблеска истинных чувств, ни намёка на одобрение либо же недовольство.

— Что со мной? Что это значит⁈

— Ты сильна, Ольха моя.

— Что⁈

— Ты волшебница. Владеющая. Наделённая даром.

Он ронял слова, точно камни, и в рокочущем голосе не было радости, но и не было особой печали.

— Ты всё-таки обрела силу. И мир твой теперь будет другим.

Я, сама не понимая почему, отшагнула назад. Споткнулась.

И плюхнулась прямо на задницу, в холодную и очень мокрую воду.

Глава 6

Мерно потрескивал разведённый прямо на берегу костёр. Солнце пригревало шею и плечи. С озера тянуло свежестью и ещё чуть-чуть — рыбой.

Я сидела на постеленном поверх тёплого песка покрывале, куталась в полотенца и по глотку тянула травяной настой. Заварили его тут же, в закопчённом походном чайнике. Травки на вкус оказались непривычны и довольно горьки, но папа сказал, что мне сейчас это надо, значит — надо.

Сам отец сидел напротив, небрежно и ловко разделывал рыбу. Избавил плотвичку от чешуи с потрохами, окатил водой, бросил в котёл. Взялся за крупного полосатого окуня. Нож в его руках буквально порхал, ловя отблески солнца. Голос лился низким размеренным ритмом:

— … миры эти, конечно, называют параллельными. Но не как страницы в книге, что лежат одна поверх другой, ровно и гладко. Тут скорее, как если бы несколько листов бумаги смяли и бросили кучей. Где-то на сгибах, а то и в целых плоскостях, они соприкасаются, и в этих особых местах миры близки — историей, географией, физическими законами. Где-то грани вовсе пересекаются, и возможен переход из одного мира в другой. В других же местах миры могут расходиться весьма далеко. До неузнаваемости. До невозможности организму из одной реальности выжить в другой. Или сохранить разум.

Я кивнула, показывая не столько понимание, сколько сам факт: слушаю, очень внимательно. Пытаюсь как-то уместить в голове.

— Мир, где живём мы с тобой, считается в энергетическом плане крайне тяжёлым. Магия здесь не то чтобы невозможна, но для сильных воздействий нужно пробиваться вовне. А слабые — энергетически просто не выгодны. Если есть возможность решить вопрос грубой физикой — удобней и проще сделать именно так. Чем в целом аборигены и занимаются, развивая свои технологии. Через столетье-другое могут выйти на уровни, неотличимые от работы с тонкой энергией. Если, конечно, раньше не уничтожат свою цивилизацию. Или планету.

«Аборигены?»

Я сделала ещё один глоток. Скептически посмотрела на бухту, где не так давно резвился скакун из озёрной воды и тумана.

— Это было… не так уж и тяжело?

— Ну, тебе помогли. Да и бухта эта — не совсем часть привычного мира. Здесь грань близко, переход, считай, под ногами. Дышится и колдуется легче.

Я застыла, глядя на него с безмолвным вопросом.

— Ты и сама уже поняла: я родился и вырос совсем в другом месте. Энергетически более насыщенном и пластичном. И да, там я был, в терминах любимых тобою книжек, волшебником. Все там были «волшебниками», если доживали до зрелого возраста. Или ты творишь чудеса, или просто сожрут. Возможно, со всем твоим родом.

Я аж подавилась горьким отваром. Прокашлялась:

— «Сожрут» — как? Буквально? Съедят?

— И буквально, — вздохнул папа, — и иносказательно тоже. Жёсткий мир, и люди в нём не добры. Да и боги не лучше.

«Боги⁈»

— Впрочем, давай по порядку. Главная твоя проблема, Ольха моя, была, есть и будет в том, из какой ты семьи. Отец мой, твой дед, был двоюродным дядей правящего Великого князя. Да и сам являлся владыкой удела: богатство, интриги, гонор — всё как положено. Ну а я, его старший сын, в молодости был вздорным, сильным и наглым засранцем. Самомнение — до небес. Способности не столь высоки, но когда это останавливало юных дурней? Будущее казалось бескрайним.

Он поморщился, словно от мыслей о прошлом себе ныли зубы.

— Ну а потом случилось война. Это была не обычная междоусобная свара, не набег за данью, не толкание бортами возле границ. То время позже назвали Опрокинутыми небесами — за то, что небо горело огнём и рушилось прямо на землю. Батюшка по привычке пытался играть в свои игры, но всё быстро стало всерьёз и взаправду. Его убили, ближних родичей вырезали — всех, даже женщин, даже детей в колыбели. Из дальних родственников осталась хорошо если треть. Мы аж грызться между собой перестали, не до того стало.

Папа осторожно попробовал горячий бульон. Покачал головой, потянулся за солью.

— Несколько лет я жил только боем и местью. Лез в самое пекло, и, разумеется, однажды нарвался. Мне выжгли энергетику — полностью, и внешние связи, и внутренние слои. С такими ранами не живут, их не лечат, после них не восстанавливаются. Я потерял возможность призывать силу. Не мог касаться её, не мог манипулировать даже на самом базовом, бытовом уровне. Это хуже, чем приговор. Я остался со своим неудобным происхождением и абсолютной неспособностью защититься.

Я, казалось, забыла, как дышать. А отец смотрел на пляшущие языки огня, помешивал веточкой уху и казался почти равнодушным.

— В таких случаях любящим родичам полагалось страдальцу помочь и «прекратить напрасные муки». Я милосердных помощников послал, старейшины стали спорить, и тогда вмешался глава рода. Уже новый, старого убили в самом начале. Великий князь был даже моложе меня, занят войной, и свара промеж советников ему мешала. Меня подлечили, насколько это возможно, снарядили и отправили в ближайший из тяжёлых миров. И в принципе, в изгнание я тогда шёл умирать. Просто не представлял себе, что и тут можно жить. Уйти только хотелось достойно. Без родственной помощи.

Я сидела в каком-то шоке, не зная, что думать и что говорить. В то же время понимала, что рот открывать нельзя. Прервёшь его сейчас — возможно, больше папа никогда уже не станет об этом рассказывать.

А Борис тем временем продолжал:

— Я вывалился в этот мир в сентябре 41-го года. Вышел из леса в том месте, где Нева вытекает из Ладоги, как раз в разгар немецкого наступления. Будто вовсе из дома не уходил: нашествие, резня, оккупация! Всё родное, всё такое знакомое! С собой — меч, ножи, да несколько бытовых артефактов. Ну, чтобы не отвечать на дурацкие вопросы вроде: «Кто ты такой?» и «Где документы?». Попал из пекла одной великой войны прямиком на другую. Но, знаешь, в чём разница, Ольха моя?

Я молча затрясла головой.

— А разница в том, что силой здесь действительно никто не владел. Ни враги. Ни союзники. Ни те, кто хочет скромно постоять в стороне. Совсем никто, понимаешь? И как-то вдруг оказалось, что и мне сила не особо нужна. Пулемёт справлялся не хуже иных заклинаний, артиллерия же — это песня всех песен! Занялся я, в общем, тем, что привычно и просто, и всё было славно, а потом война кончилась. Я посмотрел по сторонам, посомневался, подумал. Тело было молодое и жадное, драться умел, как иным и не снилось. Там, где разума не хватало, на смену ему пришёл опыт. Мог я, в общем, за себя постоять. А дел здесь хватало. Было куда приложить и руки, и голову. Городок наш мне глянулся: на великом торговом пути расположен, и заводик судостроительный есть, и крепость на острове. Всё как положено. Бери под руку, да строй свою личную вотчину! Коммунизм, опять же, светлое будущее. Чем не цель? Ну, и остался я жить. Пожил в целом недурно. Хорошо даже, ярко.

Очень хотелось спросить ещё про войну — папа никогда о ней не рассказывал, не давал интервью, не писал мемуаров. Про путешествия после войны расспросить, про легендарных людей, которые иногда заходили наш дом, про ящик с наградами и зашифрованную переписку. В общем, узнать всё то, о чём отец в обычные дни говорить просто отказывался.

Но в крови пела, рокотом водопадов, холодная сила. Прорастала сквозь мысли и кости вьюнами, звала, обещала, шептала. Я не прожила с волшебством и полного дня, но понимала: возвращаться к былому уже не хочу. Мир наполнился знанием, глубиной, смыслом. Отказаться от них? Немыслимо. Невыносимо.

— Эта… сила. Та, что ты потерял. Она теперь у меня?

Отец улыбнулся:

— Она была у тебя всегда. Это наследие твоих предков, его не отнять и не изменить.

Я, прищурившись, смотрела на любимого папу. Разу уж у нас тут день откровений…

— А мама?

Борис помрачнел.

— Да, твоя мама…

Вздохнул. Начал издалека.

— Жить в «тяжёлом» мире для человека, привыкшего к иной энергетике, не слишком-то в радость. Это как климат, и у нас здесь он очень суровый. Представь себе северный полюс. Зима, полярная ночь, от мороза железо трескается, кругом — одни вечные льды. Ты можешь сюда приехать, станцию поставить, работать, что-то исследовать. Даже с комфортом, если заранее всё подготовил: жильё, снаряжение, оборудование. Если вдоволь лекарств, топлива, одежды, еды. Есть связь, и сумеешь позвать на помощь. Да, можно жить. Но, как только закончится экспедиция, вменяемый человек вернётся домой.

Отец замолк на мгновенье. Пошевелил полено в костре, и тот полыхнул снопом яростных искр.

— У меня выбора не было, пришлось адаптироваться и дружить с эскимосами. А мама твоя — как цветок, стойкий и сильный, но всё-таки выращенный в оранжерее. Из тех, кому для комфорта нужно плюс двадцать пять, жаркое солнце и стабильная влажность.