Анастасия Парфенова – Наследница 1 (страница 12)

Ночью из квартиры исчезли мамины вещи. А на следующий день отец привёл домой Галку. И — я не дура, ладно? Два и два как-то сложила. Жутко тогда на отца разозлилась. Маму только это уже не вернуло.

Сейчас она была рядом, и всё в мире стало прекрасно и правильно. В центре кухни стоял огромный дубовый стол, и в четыре руки мы быстро его накрыли: приборы, зелень, закуски. Отец, в смешных рукавицах, водрузил в центр огромное блюдо с судаком и ещё одно — с печёной картошкой. У меня аж живот заурчал, во рту стало вязко. Разложила на коленях салфетку. Выпрямилась в предвкушенье.

— Долго ты, — заметил отец, раскладывая по тарелкам ароматную рыбу. — Пути неспокойны?

— Знаешь, странное что-то, — ответила мама.– Маяк ускользал. Пришлось блуждать, координаты снимать, искать ориентиры. И постоянно сверять направление.

— А-а-а, — понял папа. — Ты не знаешь ведь. У нас тут название сменилось!

Айна свела светлые брови:

— Союз распался. Да. Помню.

— Название города тоже поменяли. Три месяца тому как. Живём теперь — в Шлиссельбурге! Да, если завтра поедите в Ленинград, стоит учесть, что он теперь — Санкт-Петербург. А область — всё одно Ленинградская. Не перепутай.

— Бардак!

— И не говори. Такое веселье пошло. Аж молодость вспомнил, лихую!

Он отправил в рот первый кусок со своей тарелки. Наконец-то! Я схватила приборы и хищно набросилась на еду. Какое-то время слышно было лишь звяканье посуды и глубокомысленные разговоры в стиле: «А какие специи ты использовал?» и «Мне ещё добавки, пожалуйста». Почему-то еда сегодня оказалась ну просто нереально вкусной. Настоящее пиршество, праздник какой-то!

Вволю отпраздновав, я откинулась на стуле, неспособная больше съесть и кусочка.

Отец достал пузатую глиняную бутыль, разлил по кубкам золотистую медовую жидкость. Они с мамой поднялись на ноги. Я, после всех дополнительных порций, несколько осоловевшая, запоздало вскочила.

— Ну что ж. С рождением новой владеющей! Восславим же предков! Радуемся!

Сдвинули кубки: я — осторожно, а родители резко, с силой, расплёскивая содержимое. Которое почему-то, не пролилось на стол, а словно бы растворилось. Мама улыбалась торжествующе, яростно, почти безумно. Отец был просто мрачно доволен.

— Пей до дна, — сказали мне, когда осторожно пригубила свой кубок. — Так надо.

Это точно был не алкоголь: вкус и запах совсем не похожи, хотя мне и сравнивать особо не с чем. Золотистая жидкость оказалась напитком мягким, вязким, неуловимо сладким — и странным. Тени углубились, окружающее словно окрасилось янтарными бликами. Сила в крови стала течь чуть быстрее и звонче.

— Так. Остальное всё завтра, — решил отец. — Идите отдыхать. Я приберусь.

Мама мягко взяла меня за плечи и повела в ванную, а потом в спальню. Остановилась на пороге, огляделась. Я посмотрела на детскую будто заново, её глазами. Многое осталось прежним: мои книжные полки, карты на стенах, парящий под потолком ловец снов. Добавились маленькая кроватка и колыбелька. Шкаф, комодик, пеленальный стол. Ящик с игрушками, высокий стульчик, сваленные в углу кубики со следами молочных зубов.

Айли ногой отодвинула с дороги деревянную лошадку и подвела меня к кровати. Переодела в пижаму, уложила, а через пару минут — сама легла рядом. Обняла крепко-крепко, почти до боли.

— Всё будет хорошо, Ольха моя. Всё. Будет. Хорошо. Не бойся.

Я не боялась. Зачем же бояться, когда мама здесь, рядом. Когда меня обнимает солёная буря, ветер качает и мурлыкает песни.

Я крепко прижалась в ответ. И спокойно заснула.

Утром открыла глаза с ощущением почти позабытым: как после полноценного, глубокого сна. Мамы рядом не было: она ушла, кажется, ещё ночью. Я поднялась неторопливо, от души потянулась, прошаркала в ванную. Ни вскакивать, ни бежать, ни менять вонючий подгузник не надо. Это ль не радость?

Родители обнаружились на кухне, за тем же дубовым столом. Заметно было, что долго о чём-то говорили, и, кажется, спорили. Мама в длинном халате, с распущенными кудрями, щурилась недовольно и баюкала кружку с чаем. Отец стоял у плиты уже полностью собранный, в дорогом и строгом костюме, седые волосы аккуратно причёсаны и собраны в хвост. Жарил яичницу (судя по запаху — с ветчиной, луком и сыром).

Я вроде бы вчера обожралась просто ужасно. Почему же сегодня снова такая голодная?

— С добрым утром, — с надеждой заглянула под белое полотенце. Да! Есть свежая выпечка! — Пап, ты разве не на объект?

— На объекте пару дней справятся сами, — оскалился он, обещая взглядом недоброе, если подрядчик вдруг посмеет чудить. — Я в Питер. Надо подписать бумаги кое-какие. И голову оторвать. Кое-кому.

— Мы тоже в город, — встрепенулась мама. — Тебя подбросить?

Суровый бизнесмен Белов задумался, что-то прикидывая. Затем, с видимым сожалением, отказался:

— Не стоит смешивать дела семейные и плановое усекновение идиотов, — постановил. — Сам доберусь.

Закрыл сковородку крышкой, кивнул маме, обнял меня и ушёл на работу.

Я плюхнулась на высокий стул. Посмотрела с надеждой и вопросительно.

— Завтрак, — светло улыбнулась мама. — Плотный и вкусный. А потом нас ждёт множество дел!

И сердце моё забилось в тревожном и радостном предвкушении.

Завтрак прошёл на ура. А первым из дел в списке значилась стрижка.

Над волосами моими мама сочувственно охала и расстроенно щёлкала языком. Перебирала пряди, прикидывая: как этот ужас исправить? Проверила затылок и шею: не осталось ли шрамов, царапин? Потом взялась за работу.

Я сидела перед ростовым зеркалом. Из распахнутого окна лился свет. Мама ходила вокруг, размахивала расчёской и устрашающего вида серебряными ножницами. Каждый раз, когда лезвия ровняли новую прядь, на потемневшем металле вспыхивали, на мгновение, руны, а волосы ложились красивыми локонами.

Если вспомнить, всю жизнь меня стригли только родители. Никаких чужих рук, никаких парикмахерских! Было как-то, Галка вякала про неровные кончики. Папа ножницы у неё отобрал, и всё сделал сам.

— Это важно? — спросила я. — Чтоб стригли меня только ты с папой?

— Есть такая примета, — ответила она чуть рассеянно, — но действительно важно, чтобы волосы не попали к кому-то недоброму. Чувствуй и запоминай.

Она как-то особенно ловко плеснула силой и по комнате прокатилась сияющая волна, сжигая все, до последнего, срезанные волоски. Я почувствовала, но повторить не рискнула бы, в чём и призналась.

— Не беда, успеешь запомнить, — улыбнулась она. — Ну, как тебе?

Я смотрела в зеркало, и себя не могла узнать. Оказалась, что волосы мои, лишившись привычного веса, немного вились. Не как мамины невесомые кудри, а скорее лёгкой волной. Русые пряди небрежными локонами легли над ушами, открыли линию плеч и шеи. Это выглядело как-то даже почти элегантно, лицо стало более строгим и взрослым. Видя рядом наши отражения в зеркале, становилось совсем очевидно: чёткие скулы, очертание рта, форма бровей — всё это мне досталось от матери. Глаза только не сине-синие, как у неё, а менее яркие, голубые. Формой же — очень похоже.

— Красота? — весело спросила Айли.

— Да, — неуверенно ответила я.

И улыбнулась.

Вторым важным делом было разобраться с подгорным наследством. Я поставила на стол резную шкатулку. Открыла. На бархате мерцала россыпь камней и подвески из тёмного золота. Отдельно лежал кошель, в который собрала жемчужины. А ещё — бережно намотанные на картон серые нити, что, засовывая джинсы в стирку, с удивлением извлекла из кармана. Про остатки, не пошедшие на фенечку, я совсем позабыла. А они, оказывается, тоже тут. Не потерялись.

Мама долго разглядывала это богатство. Подняла одну из подвесок, наклонила, заставив листья и шишки качнуться, зазвенеть едва слышно. Замерла, чутко вслушиваясь, кивнула.

Достала откуда-то из складок огромную, старинного вида булавку. Даже наверно, не булавку, а основу для броши, так их называют. Антикварную, с красивым завитком пружины и тугой даже на вид застёжкой. На иглу нанизала по порядку: прозрачную гранёную бусину, из тех, что я вытащила из колодца. Ещё одну бусину, из сплетённого кружевом металла — её вчера подарил отец, вложил в ладонь, глядя серьёзно и хмуро. Следующей была одна из подвесок в виде ольховых листьев и шишек. И последней — капелька янтаря, что мама сняла со своего браслета.

Получившуюся брошь приколола мне на одежду:

— Это — чтоб носить открыто и гордо. Твоё оружие, щит, монограмма и паспорт.

Вторую ветку ольхи подвесила на цепь плотного золотого плетения. И едва та опустилась мне на шею, сразу же потеплела и будто бы растворилась. Я провела рукой по груди — ожерелье с подвеской было на месте, я чувствовала и вес, и скрытую силу. Но глаза ничего не видели, а ладони ощущали только чистую кожу.

— Это — чтоб носить скрытно, и не использовать без крайней нужды. Твой нож в рукаве, последний шанс выжить. Никто не заметит, а снять сможешь лишь ты сама. Так вот: не снимай. Ни у целителя, ни в бане, ни для сна.

Я молча кивнула.

Третьим делом этого утра стала моя комната. Маме категорически не понравилось то, во что она превратилась. Я отводила глаза и не знала, что говорить.

Сразу отмечу: квартира у папы большая. Я не шучу, я бывала в гостях и в соседних подъездах, и в частных домах, в старой застройке, даже в совсем новых кварталах в Санкт-Петербурге. Так вот: у нас куда просторней и лучше.