Анастасия Незабываемая – Смертельное увлечение. Погоня за любовью. Часть 2 (страница 2)

Она села напротив Джеймсона, положила ладони на обложку дневника. Кожа была холодной и шершавой.

– Я готова, – сказала она, и в ее голосе впервые за этот вечер прозвучала не дрожь, а сталь.

Они открыли дневник. И погрузились в самые темные, самые извилистые лабиринты чужой больной души. С каждым перевернутым листом тени прошлого сгущались, обретая форму, голос и имя. Имя человека, для которого слово «мое» было не словом любви, а приговором.

Глава 2. Чернила и Тени

Дневник лежал между ними, как живое, дышащее существо, излучающее холод. Его кожаная обложка была шершавой от времени, а углы стертыми – свидетельство частого использования. Лиза смотрела на него, ощущая смесь священного трепета и глубочайшего отвращения. Прикасаться к этому означало прикасаться к самой сути того безумия, что преследовало ее. Это было путешествие в ад, карту которого нарисовал сам дьявол.

Джеймсон первым нарушил оцепенение. Его движения были экономичными и точными, даже сейчас. Он надел тонкие кожаные перчатки, которые всегда носил с собой, и осторожно открыл дневник на первой странице.

– Мы не читаем, мы исследуем, – тихо сказал он, и его голос прозвучал как якорь в бушующем море ее эмоций. – Ищем закономерности, ключевые слова, имена. Не позволяй словам проникать внутрь. Думай, как криминалист.

Лиза кивнула, понимая его с полуслова. Он пытался оградить ее, создать психологический барьер. Но она знала, что это невозможно. Эти слова были написаны о ней, о ее матери, об их жизни. Они уже были внутри нее, еще до того, как она их прочла.

Первые страницы были заполнены уверенным, размашистым почерком терапевта – доктора Ирвина. Сухие, клинические заметки. «Пациент М., 10 лет. Поступление связано с эпизодами жестокости по отношению к животным и социальной дезадаптацией. В семье отмечается хроническое насилие со стороны отца-алкоголика. Мать – жертва, неспособная к защите».

Лиза почувствовала укол чего-то, отдаленно напоминающего жалость. Маленький, запуганный мальчик. Таким она его не помнила. Она помнила тихого, замкнутого подростка, который всегда стоял в стороне.

– Пропускай описания детства, ищи упоминания твоей семьи, – скомандовал Джеймсон, листая страницы своим безошибочным методом сканирования.

Лиза взяла вторую тетрадь, из стопки, которую они нашли. Ее почерк был уже другим – более неровным, нервным. Записи относились к периоду, когда Майклу было около четырнадцати.

И вот оно. Первое упоминание.

«Сегодня на сессии М. был необычайно оживлен. Говорил о семье К. (соседи). Описывал их дом как «место, где пахнет чистотой и печеньем». Проявил несвойственную ему эмоциональную вовлеченность, описывая миссис К. Назвал ее «сияющей». При этом его описания были лишены эротического подтекста, скорее, это было обожествление. Сравнил ее со «статуей в церкви». Когда я спросил о его собственной матери, он замкнулся и просидел в молчании оставшиеся 20 минут».

«Миссис К.» Ее мать. Лиза сглотнула комок в горле. Он обожествлял ее. А ее собственная мать вызывала у него лишь молчаливый ужас.

– Джеймсон, посмотри, – она протянула ему тетрадь.

Он прочел и кивнул. – Одержимость начинается. Он искал идеал. И нашел его в твоей матери.

Они читали дальше, погружаясь в мутные воды чужого сознания. Записи становились все более тревожными.

«М. признался в краже. Не денег, не вещей. Он украл платок миссис К. из ее сумочки, когда был в их доме. Говорит, что хранит его под подушкой. На вопрос «почему» не смог ответить, лишь повторял: «Она не должна была его терять. Он теперь в безопасности». Проявляет признаки бреда собственности. Объект, принадлежащий идеализированному лицу, становится фетишем».

Лиза вспомнила тот самый платок. Кремовый шелк с вышитыми незабудками. Мама действительно его искала, потом махнула рукой – «наверное, потеряла». А он… он лежал под подушкой этого мальчика, впитывая его больные фантазии. Ее тошнило.

«Инцидент в школе. М. был пойман на слежке за Л. К. (дочь миссис К., 9 лет). Он тайком следовал за ней из школы в течение недели. На вопрос, зачем он это делал, ответил: «Я должен был убедиться, что с ней все в порядке. Она похожа на нее. Но она не такая чистая. Она может испачкаться». Проекция идеализированного образа матери на дочь. Но с элементом страха и желания контроля».

– Боже правый, – выдохнула Лиза, отодвигая тетрадь. – Он следил за мной. Еще тогда. А я ничего не замечала.

– Ты была ребенком, – жестко сказал Джеймсон. – Ты не должна была это замечать. Виноваты взрослые, которые не увидели угрозу.

Он был прав. Но от этого не становилось легче. Ощущение, что всю ее жизнь кто-то наблюдал за ней из темноты, приписывая ей какие-то несуществующие качества «чистоты» и «скверны», было невыносимым.

Джеймсон продолжал листать. Его лицо стало мрачным.

– Лиза. Вот это. Прочти.

Он указал на запись, датированную за месяц до смерти ее матери.

«Резкое ухудшение. М. в ярости. Узнал, что миссис К. и мистер К. собираются на благотворительный вечер. Впервые проявил вербальную агрессию по отношению к мистеру К. Назвал его «недостойным», «грязным», «оскверняющим ее». Говорил, что тот «не имеет права прикасаться к ней». В состоянии аффекта кричал: «Она должна быть только моей! Я единственный, кто понимает ее свет!». Пришлось применить седативные препараты. Риск для окружающих оцениваю как высокий. Рассматриваю вопрос о помещении в стационар».

В комнате повисла мертвая тишина. Слова «она должна быть только моей» эхом отзывались в тишине, сливаясь с тем «МОЁ» на обороте фотографии. Все сходилось. Его больная, удушающая одержимость ее матерью достигла пика. Он видел в ее отце конкурента, осквернителя. И тогда… тогда произошло убийство.

– Он это сделал, – прошептала Лиза, и ее голос был беззвучным от ужаса. – Это он убил ее. Не мой отец. Майкл.

Джеймсон медленно кивнул, его глаза были полны той же леденящей душу уверенности.

– Да. Он убил ее. Потому что не мог позволить никому другому «владеть» ею. Потому что ее жизнь с твоим отцом была в его глазах предательством его идеала.

Они сидели, пытаясь осмыслить чудовищность этого открытия. Убийство из-за больной, извращенной любви. Убийство матери, чтобы сохранить ее в своем воображении как «чистый», «недосягаемый» идеал.

Но оставался главный вопрос. Почему ее отец молчал? Почему он взял вину на себя? Или, по крайней мере, позволил подозрениям пасть на себя?

Джеймсон, как будто читая ее мысли, снова углубился в дневник. Он искал записи, сделанные уже после убийства.

И нашел. Запись была сделана через две недели после похорон. Почерк доктора Ирвина был нервным, торопливым, буквы съезжали с строк.

«Катастрофа. Миссис К. мертва. Убита. Полиция подозревает ограбление. Но я… я знаю. Это был М. В день убийства он сбежал из клиники. Его нашли поздно вечером в парке, в состоянии ступора. Одежда была в грязи, под ногтями… боже, под ногтями была кровь. Не его.

Ко мне пришел мистер К. Он знал, что М. был одержим его женой. Он… умолял меня. Умолял не говорить полиции. Говорил, что мальчик и так сломан, что тюрьма его добьет. Что его жена не хотела бы этого. Что это будет еще одна смерть на его совести. Он сказал, что не переживет, если из-за его показаний еще один ребенок окажется за решеткой, даже такой… больной.

Он был вне себя от горя. И от страха. Он боялся, что, если правда выйдет наружу, М. выйдет когда-нибудь и обратит внимание на его дочь. Лизу. Что он повторит свою одержимость на ней. Мистер К. видел, как М. смотрел на девочку. Он умолял меня скрыть все. Сказать, что М. был в клинике весь день. Что у нас есть записи. Я… я подделал записи. Господи, прости меня. Я нарушил клятву. Я стал соучастником. Но видя этого сломленного человека, видя тень в его глазах… я не смог отказать. Мы похоронили правду вместе с миссис К.»

Лиза не могла дышать. Воздух словно застыл в ее легких. Она смотрела на эти слова, и ее мир рушился окончательно и бесповоротно.

Ее отец. Он не был убийцей. Он был… трагическим героем. Сломленным горем мужем, который пытался защитить дочь, прикрыв убийцу своей жены. Он вступил в сговор с терапевтом, чтобы скрыть правду. Ради нее. Всегда ради нее.

И доктор Ирвин. Врач, нарушивший свою клятву. Из жалости? Из страха? Или он, как и ее отец, считал Майкла безнадежно больным, а тюрьму – неподходящим местом для него?

– Он сделал это ради тебя, Лиза, – тихо сказал Джеймсон, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее восхищение. – Он взял на себя груз этой ужасной тайны, чтобы оградить тебя. Он позволил всем думать, что он может быть причастен, лишь бы ты не стала следующей мишенью Майкла. Он думал, что, взяв вину на себя, он отвлечет внимание от настоящего преступника и тот оставит тебя в покое.

Слезы, наконец, хлынули из ее глаз. Тихие, горькие, очищающие. Это были слезы по матери, смерть которой оказалась не случайной. Слезы по отцу, который прожил все эти годы с этим кошмаром в душе. Слезы по себе, по тому ребенку, который вырос в тени лжи, пусть и порожденной любовью.

– Он все время пытался меня отдалить, – прошептала она, вспоминая. – Говорил, чтобы я не задавала вопросов о маме. Становился резким, когда я пыталась говорить о том времени. Он… он строил вокруг меня стену из молчания, чтобы защитить.