Анастасия Незабываемая – Смертельное увлечение. Погоня за любовью. Часть 2 (страница 1)
Анастасия Незабываемая
Смертельное увлечение. Погоня за любовью. Часть 2
Глава 1. Тени прошлого
Тишина, наступившая после шума полицейских сирен и вспышек проблесковых маячков, была оглушительной. Она не приносила облегчения, а лишь заполняла пространство густым, вязким напряжением, словно воздух после грозы, заряженный озоном и предчувствием новой бури. Лиза стояла посреди своей гостиной, глядя на хаос, который оставили после себя оперативники. Сдвинутая мебель, полосы пыли на полу, оставшиеся от башмаков, яркие метки на дверном косяке, где искали отпечатки. Ее дом, ее крепость, ее последнее убежище – был осквернен. Но не это заставляло ее сердце сжиматься ледяным комом.
Слова отца витали в воздухе, перемешиваясь с запахом чужого пота и металла.
Она медленно провела пальцами по спинке дивана, ощущая подушечками мелкие частицы пыли и чего-то чужого, незваного. Ее взгляд упал на семейную фотографию в серебряной рамке, стоявшую на камине. Улыбающиеся лица: она, маленькая, с двумя передними зубами, отец, молодой и беззаботный, и мать… ее мать, чьи глаза светились такой бездонной добротой, что даже черно-белая фотография не могла этого скрыть. Эта женщина была убита. И ее убийца все еще был на свободе. И теперь он знал о Лизе. Он вошел в ее дом.
– Чай, – произнес за ее спиной голос Джеймсона. Он стоял в дверном проеме, держа в руках две кружки. Его лицо было бледным от усталости, под глазами залегли темные тени, но взгляд оставался ясным и твердым. В его присутствии была не просто надежность телохранителя, а что-то гораздо большее. Что-то, что зародилось в кромешном аду последних недель и пустило корни вопреки всему: страху, опасности, предательству.
Она молча взяла кружку, позволив теплу обжечь ладони. Это простое физическое ощущение немного вернуло ее к реальности.
– Спасибо, – прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло от нескончаемого напряжения.
– Они закончили. Собрали все, что можно. Поставили наружное наблюдение, – его слова были деловыми, но она слышала под ними ту же дрожь, что чувствовала сама. Наблюдение не было стопроцентной гарантией. Ничто не было гарантией теперь.
– Джеймсон… мой отец… – она не знала, как сформулировать тот водоворот чувств, что бушевал внутри. Гнев на него за годы лжи. Жалость к нему, замученному грузом вины. Страх, что он и правда как-то причастен. И главное – страшное, щемящее понимание, что мать, та самая улыбающаяся женщина с фотографии, была жертвой. Ее жизнь оборвал не несчастный случай, как ей всегда говорили, а целенаправленное, жестокое убийство. Весь ее мир, все ее детство оказались построены на фундаменте из песка, скрывавшем под собой бездну.
– Я знаю, – Джеймсон подошел ближе. Он не пытался обнять ее, дать ложные обещания, что все будет хорошо. Он просто был рядом. Его молчаливая поддержка была крепче любых объятий. – Мы во всем разберемся. Сначала с одним, потом с другим.
«С одним» – это был Майкл. Их детский друг, чья душа была искалечена насилием и превратилась в рассадник зла. «С другим» – это с отцом. С его тайнами, его страхом, его возможной виной.
– Он не мог этого сделать, – наконец выдохнула Лиза, глядя на фотографию. – Не мог убить ее. Я… я могу поверить, что он что-то скрывал. Что он боялся. Но не это. В нем нет этой… жестокости.
– Люди, охваченные страхом, способны на многое, Лиза, – тихо сказал Джеймсон. – Но я склонен верить тебе. Вина бывает разной. Прямое участие – одна ее форма. Сокрытие правды, бездействие – другая. Возможно, он несет именно такую вину.
Его слова были как бальзам. Он не оправдывал отца, но и не выносил ему смертный приговор. Он оставлял пространство для сомнений, для правды.
Внезапно в ее памяти всплыл образ. Яркий, как вспышка. Детский день рождения. Ей лет семь. Во дворе бегают дети. Майкл, худой и замкнутый, стоит в стороне, наблюдая. Ее отец подходит к нему, кладет руку на плечо, что-то говорит. Лиза не помнила слов, но помнила выражение лица отца – нежность и какая-то бесконечная, неизбывная грусть. Почему он так смотрел на чужого, проблемного мальчика? Была ли это просто человеческая жалость? Или нечто большее? Осознание того, что этот мальчик однажды станет монстром, убившим его жену? Нет, это было невозможно. Это означало бы, что он знал. Все эти годы знал и молчал.
Головная боль, тупая и навязчивая, застучала в висках. Она поставила недопитый чай на стол, задев рамку с фотографией. Рамка упала, и стекло с треском разбилось.
– Черт! – воскликнула она, инстинктивно отпрыгнув назад.
– Не двигайся! – голос Джеймсона стал резким, командирским. Он быстро подошел, аккуратно отодвинул ее ногу от осколков. – Сейчас уберу.
Но Лиза не смотрела на осколки. Ее взгляд был прикован к обратной стороне разбитой фотографии. Из-под картонной подложки, прикрытая стеклом все эти годы, выглядывал уголок еще одного снимка.
Сердце ее пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью. Она медленно, почти ритуально, присела на корточки.
– Джеймсон, подожди.
Он замолк, следя за ее движениями. Лиза дрожащими пальцами подцепила картонную подложку. Старое фото, пожелтевшее от времени, было наклеено поверх другого. Клей уже давно высох и потрескался. Она осторожно, чтобы не порвать, отделила верхний слой.
Перед ними лежала другая фотография. На ней были те же трое: она, отец и мать. Но они не улыбались. Лицо отца было напряженным, его рука обнимала мать, но в этом жесте была не нежность, а скорее попытка защиты. Мать смотрела куда-то в сторону, ее глаза были полны тревоги. А между ними, чуть впереди, стоял тот же Майкл. Ему было лет десять. Он смотрел прямо в объектив, и его взгляд… его взгляд был пустым. В нем не было ни детской радости, ни застенчивости. Была лишь плоская, холодная пустота, которая заставляла кровь стынуть в жилах.
Но самое жуткое было не это. Самое жуткое – это то, что на обороте фотографии, выцветшими чернилами, была сделана надпись. Не рукой отца или матери. Почерк был угловатым, неуверенным, детским. Всего одно слово, выведенное с такой силой, что шариковая ручка продавила бумагу:
«МОЁ»
Тишина в комнате стала иной. Она была не просто отсутствием звука, а живой, плотной субстанцией, наполненной ужасом. Лиза слышала, как стучит ее собственное сердце, как с шипением закипает вода в забытом чайнике на кухне.
– Это его почерк, – прошептала она. Ей не нужно было сверяться с образцами. Она знала это с той же уверенностью, с какой знала звук собственного голоса. – Майкл. Он… он написал это. Еще тогда.
Джеймсон взял фотографию, изучая ее с ледяной концентрацией профессионала.
– Он не просто был в вашем окружении, Лиза. Он был частью семьи. Настолько близко, что его присутствие на семейной фотографии считалось нормой.
– Но почему мы никогда не видели этот снимок? Почему он был спрятан?
– Потому что кто-то – твой отец или твоя мать – понял, что с этим мальчиком что-то не так. Понял и испугался. Они спрятали свидетельство его… одержимости? Притязаний? Заменив его на ту улыбающуюся версию, которую ты помнила. Они пытались создать для тебя нормальное прошлое. Стереть его из него.
Ирония ситуации была горькой, как полынь. Пытаясь защитить ее, они оставили ее безоружной перед лицом правды. Они скрыли масштаб угрозы, и теперь эта угроза вернулась, взрослая, сильная и абсолютно безумная.
Лиза поднялась с полов, ее ноги онемели. Она подошла к окну, отодвинула край шторы. На улице, в припаркованной машине, сидели двое полицейских. Защита. Но она чувствовала себя не защищенной, а в клетке. Клетке из прошлого, из лжи, из страха.
– Он не просто маньяк, Джеймсон, – сказала она, глядя на свое бледное отражение в стекле. – Это не случайный серийный убийца. Это… это личное. Это месть. Или что-то еще более извращенное. Он написал «мое» на нашей семейной фотографии. Моя мать? Мой отец? Я? Что он считал своей собственностью?
Внезапно ее осенило. Она резко обернулась.
– Дневник. Дневник психотерапевта. Мы были так шокированы связью с моим отцом, что не стали изучать его глубже. Мы искали улики на преступления, мотивы. Но мы не искали… корень его болезни. Ключ к его одержимости именно нашей семьей.
Джеймсон кивнул, его глаза загорелись новым, острым пониманием.
– Ты права. Мы смотрели на это как полицейские. Но теперь нам нужно смотреть на это как… как на историю болезни. Нам нужно понять, какое место в его больном мире занимала твоя семья.
Он достал из внутреннего кармана куртки небольшую, потрепанную тетрадь в кожаном переплете. Они нашли ее в заброшенном складе, но до сих пор она была для них лишь источником фактов, а не откровений.
Джеймсон положил дневник на стол, рядом с разбитой рамкой и зловещей фотографией.
– Готовься, Лиза, – тихо сказал он. – То, что мы сейчас найдем, может быть хуже любых улик. Это будут его мысли.
Она глубоко вздохнула, собирая всю свою волю в кулак. Страх никуда не делся. Он был здесь, холодный и тяжелый, как камень на груди. Но его теперь затмевало нечто иное – жгучее, неутолимое желание докопаться до сути. Узнать, какую рану, какую травму нанесла ее семья Майклу, что превратило его в монстра? Или, что еще страшнее, не нанесла ли? Может, он был болен изначально, а ее семья стала для него лишь навязчивой идеей, светлым миром, который он решил либо завоевать, либо уничтожить.