Анастасия Московская – Не Поттеры. Московский орден (страница 11)

— Кар. Наконец-то.

Маленький хромой ворон сидел на прилавке старухи и смотрел им вслед.

ГЛАВА 4. ЛИЦЕЙ

1.

Лицей оказался не замком.

Лев ожидал чего-то величественного — мраморные лестницы, летающие свечи, движущиеся портреты. Вместо этого они вошли в здание НИИ. Советское, облезлое, с выщербленными ступенями и запахом старой бумаги. В коридорах — казённые лампы дневного света, которые мигали, как будто вот-вот умрут. На стенах — плакаты «Техника безопасности при работе с магическими артефактами» и «Правила поведения в Изнанке». На одном из плакатов был нарисован человечек, который держал светящуюся палочку, и подпись: «Не суй её в розетку. Серьёзно. Мы проверяли».

Никакой магии.

— Разочарован? — спросила Женя, заметив лицо Льва.

— Немного, — признался он. — Я думал, будет как… ну, ты понимаешь.

— Понимаю, — кивнула Женя. — Но там — Лондон. У них там традиции, замки, совы. А у нас — советское наследие, бетон и вера. — Она усмехнулась. — Но внутри интереснее. Пошли.

Она провела их по коридору, мимо табличек «Лаборатория №3», «Комната хранения артефактов», «Доступ воспрещён. Особенно тебе, Даня». За одной из дверей слышались голоса — спорили, смеялись, ругались. Кто-то крикнул: «Я сказал — не клади это в микроволновку!», и раздался глухой хлопок.

— А лестница здесь одна? — спросил Лев, когда они подошли к развилке.

— Одна, — ответила Женя. — Но она капризная.

Лестница, широкая, мраморная, с потёртыми ступенями, вдруг заговорила — скрипучим голосом старой учительницы, которая устала от жизни, но не от власти:

— Налево — столовая. Направо — туалеты. Но если вы пойдёте направо с мыслями о еде, я приведу вас в подвал. И не пожалеете.

— А если мы пойдём налево с мыслями о туалетах? — спросил Мир.

— Тогда вы придёте в столовую, но есть будете в туалетах. Выбирайте.

— Спасибо, — вежливо сказал Лев.

— Не за что, — обиженно ответила лестница. — Хотя могли бы и поклониться. И вообще, в моё время дети знали, как разговаривать с лестницами.

Лев поклонился. Лестница довольно скрипнула и привела их в столовую.

— Она просто вредная, — шепнула Женя. — Но если с ней вежливо — она отведёт куда надо. Если нагрубить — заставит ходить по кругу до утра. Один парень три часа поднимался на второй этаж. Потом извинился. Теперь они дружат.

2.

Столовая была похожа на школьную, но с одним отличием: над столами парили светлячки. Не живые — стеклянные, с огоньками внутри. Они не просто кружились. Они писали. Иногда — имена учеников в воздухе, золотыми буквами, которые гасли через минуту. Иногда — короткие послания: «Помой посуду», «Кто выпил мой компот?», «Глеб будет проверять в 9:00», «Даня, прекрати разбирать чайник, мы хотим чай».

Один из них, особенно нахальный, написал над головой Льва: «Новенький. Любит маму. Боится пауков». Лев покраснел.

— Откуда они знают? — прошептал он.

— Они читают мысли, — ответила Женя. — Не все, только самые громкие. Не думай о том, что они рядом с тобой, и они перестанут.

Лев попытался не думать. Светлячок написал: «Всё равно думает».

Мир усмехнулся впервые за день. Светлячок над его головой написал: «Умный. Скучный. Любит формулы. Спит с калькулятором».

— Я не сплю с калькулятором, — возмутился Мир.

Светлячок переписал: «Спит с калькулятором, но врёт, что не спит».

— Не обращай внимания, — сказала Женя. — Они пишут всё, что видят. Через месяц привыкнешь. Или они к тебе привыкнут. Или вы вместе привыкнете к тому, что не привыкнете.

За длинными столами сидели дети. Кто-то в худи, кто-то в толстовках, кто-то — как Лев и Мир — в обычных зимних куртках, которые не успели снять. Кто-то — в странных мантиях, расшитых символами, похожими на те, что были на компасе мамы.

— Новенькие! — крикнул кто-то с заднего ряда. — Глеб, ты нам их обещал ещё вчера!

— Они задержались на Сером рынке, — ответил Глеб, входя следом за братьями. — Но теперь здесь. Знакомьтесь.

3.

Он указал на высокого парня в толстовке «Спартак» (толстовка была старой, дырявой, на спине кто-то маркером пририсовал красно-белому ромбу крылья и подписал «Спартак — летающий»), который сидел на подоконнике с телефоном в руках. Вокруг него на полу лежали детали — винтики, проводки, маленькие платы, похожие на мозг насекомого.

— Это Даня. Он у нас главный по технологиям. Если что-то сломалось — к нему. Если взорвалось — тоже к нему, но позже.

Когда Лев подошёл ближе, Даня поднял глаза. Он смотрел на Льва чуть дольше, чем нужно для первого знакомства. Как будто прикидывал что-то в уме — и это что-то было не про ремонт.

— Королёвы, — сказал он. — Я слышал о вашей матери. Она была... эффективной.

— Эффективной? — переспросил Мир. — Странное слово.

— У меня все эффективные или неэффективные. — Даня снова уткнулся в телефон. — Ваша мама была эффективной. Жаль, что ушла. И да, я чинильщик. Не технарь, не инженер, а чинильщик. Если вещь работает — я её выключаю. Если не работает — я её включаю. Разница большая.

— Он скромничает, — сказала Женя. — Даня собрал этот Лицей. В смысле, буквально. Провёл интернет, настроил защиту, даже светлячков запрограммировал.

— Светлячки — не программирование, — возразил Даня. — Это магия. Я просто добавил им немного логики.

— Ты добавил им чипы, — усмехнулся Глеб.

— И логику, — повторил Даня.

Лев и Мир переглянулись. Чипы в светлячках? Магия и технологии вместе? Это было неожиданно.

В этот момент его телефон (самодельный, с антенной из скрепки и корпусом от старой «Нокии») заиграл мелодию — не звонок, а странное гудение, похожее на работающий холодильник.

— Это чайник, — объяснил Даня, не глядя. — Я переделал его в телефон. Только он теперь иногда греется, когда говорят по душам.

— А если говорят о магии?

— Тогда он кипятит воду. Удобно. Всегда есть горячий чай.

Он нажал на кнопку, и из динамика полилась вода прямо в кружку, которая стояла на подоконнике. Кружка была грязной, но Даня, кажется, не обращал внимания.

Из-за спины Дани вышел мальчик. Бледный, как мел, с белыми, почти прозрачными волосами. Он не шёл — он скользил, как призрак. Ноги не отрывались от пола. Или отрывались, но Лев не заметил.

— Это Коля, — представил Глеб. — Он — Оракул. Видит будущее. Не спрашивайте, как. Он сам не знает.

В руках у него была шоколадка. «Алёнка», старая, с жёлтой обёрткой. Он откусил от неё половину, не глядя, и прожевал с таким видом, будто предсказывал судьбу.

— Шоколад помогает видеть будущее, — сказал он, заметив взгляд Льва. — Горький — плохое. Молочный — хорошее. А «Алёнка» — это когда и то и другое сразу. Потому что она сладкая, но после неё хочется пить. А вода в Лицее отвратительная.

Он откусил ещё кусок.

— Вы найдёте мать, — сказал он с набитым ртом. — Но потеряете отца.

И продолжил жевать, как будто только что не разрушил чью-то жизнь.

Лев замер.

— Что? — спросил он.

— Не сейчас, — ответил Коля. — Потом. Через много глав. И не буквально. Потерять — не значит убить. Можно потерять человека, даже если он стоит рядом. Например, если он перестанет верить в магию.

Он развернулся и ушёл в угол столовой, сел на стул, закрыл глаза. Шоколадку доел. Обёртку аккуратно сложил в квадратик.

— Он всегда такой? — спросил Мир.

— Всегда, — вздохнул Даня. — Привыкайте. Только не спрашивайте его про погоду. Он однажды предсказал дождь. Дождь шёл три недели. Мы чуть не утонули.

— А если спросить про что-то приятное?