Анастасия Миллюр – Пленница Его величества (страница 33)

— Не усложняйте нам работу, — безразлично ответили мне и насильно уложили назад.

Я заставила себя не показать растерянность и лишь глубже вонзила ногти в ладони. Они проверяли пульс, заглядывали в глаза, проводили пальцами по коже, словно выискивая следы болезни или магии. Я сжала зубы и не отвела взгляда. Когда один из них наклонился слишком близко, я заставила себя заговорить:

— Сообщите Императору, что я очнулась. Я хочу его видеть.

Между ними промелькнул быстрый взгляд, и уголок губ старшего дрогнул в усмешке.

— Ваши желания не входят в наши обязанности, — сказал он с ледяной вежливостью. — Императору известно всё, что должно быть известно.

Остальные едва заметно усмехнулись, продолжая осмотр так, будто моих слов и не было. От этой снисходительной ухмылки меня обожгло сильнее, чем от их холодных пальцев: будто моё желание увидеть Императора было нелепой прихотью, недостойной даже ответа. Горло сжало так, что стало трудно дышать, и я едва удержалась, чтобы не отвести глаза. Унижение было почти осязаемым — густое, как дым, и липкое, как пот на коже. Но вместе с ним во мне копилась и другая сила: тихая, упрямая злость. Я не позволю, чтобы меня и дальше рассматривали, как безмолвную вещь. Даже если придётся сцепить зубы и скрывать дрожь, я всё равно добьюсь, чтобы Император услышал меня.

— Передайте ему, что я буду ждать, — сказала я твёрже, чем чувствовала себя. — И если он не придёт сам, я найду способ дойти до него.

Маги переглянулись, и один тихо фыркнул, словно от досадной дерзости. Они предпочли промолчать, словно мои слова вообще не заслуживали ответа. Затем развернулись почти синхронно и, не бросив на меня больше ни взгляда, вышли из покоев. Дверь захлопнулась тихо, но в тишине этот звук отозвался как плеть по коже.

Через несколько минут вошли служанки — всего двое. Одна, пониже ростом, сразу же направилась к столику и принялась наводить порядок, поглядывая на меня исподлобья. Вторая же демонстративно остановилась у двери, скрестив руки на груди, и даже не попыталась подойти, словно её присутствие здесь было обязанностью, но не службой. Холодный взгляд ясно давал понять: прислуживать мне она не собиралась.

— Госпожа, господа маги сказали, что ваши жизненные силы в порядке. Хотите, я помогу вам приподняться? — робко спросила та, что возилась у столика. В её голосе я узнала ту самую суетливую, что шептала у моей постели.

— Ага, помогай, — фыркнула вторая от двери, не двигаясь с места. — Пусть сама попробует подняться, коли такая важная. Я ей руки подносить буду.

Я скосила взгляд на неё. Она стояла, упрямо скрестив руки и с вызовом прищурившись, будто проверяла, насколько далеко я позволю ей зайти.

— Забавно, — произнесла я спокойно, хотя внутри всё кипело. — Одни шепчутся за моей спиной, другие даже руки не хотят протянуть. Далеко же вы зайдёте с такой преданностью.

Первая служанка торопливо зашипела на подругу: — Молчи, дура! — и поспешила подойти ближе, поддержать меня под локоть. — Простите её, госпожа. Она… она не понимает, что говорит.

— Всё я понимаю, — упрямо бросила та, что стояла у двери. — Нет больше почёта тем, кого сам Император три месяца обходил стороной. Так что не ждите от меня поклонов.

Её слова обожгли сильнее, чем насмешка магов. Я уже приготовилась ответить жёстко и холодно, как всегда умела, но вместо этого горло перехватило, и на глаза внезапно навернулись слёзы.

Слёзы!

Я стиснула зубы, ошарашенная: почему я так реагирую? Почему мне так больно, хотя обычно я бы лишь усмехнулась?

А наглая горничная лишь шире усмехнулась, а в ее взгляде промелькнуло еще большее презрение. Первая же засуетилась только сильнее.

— Прошу, госпожа, не плачьте! Не слушайте ее! У нее отродясь ума не было! Пойдемте искупаем вас, и потом, если изволите, я попрошу у стражи сопроводить вас на прогулку?

— Стражу? Я что же, преступница?!

Эти слова сорвались с губ так резко и жалобно, что я сама не узнала свой голос. Внутри всё протестовало: я бы никогда не позволила себе такой истерики, никогда не показала бы слабость перед прислугой. Но слёзы катились по щекам, и я не могла их остановить.

Первая служанка торопливо отвела взгляд, будто стыдилась моих слёз, и торопливо повторила:

— Госпожа, идемте!

Меня повели в маленькую купальню при покоях. Теплая вода пахла ромашкой и лавандой, и я погрузилась в неё с благодарностью, чувствуя, как уходит часть тяжести из тела. Суетливая служанка бережно мыла мне волосы и плечи, стараясь ни на миг не оставить меня без поддержки.

Вторая же, исчезла на некоторое время, но вернулась вскоре с узлом в руках. Она с презрительной усмешкой бросила его на скамью рядом:

— Вот и одежда для госпожи. Другого не нашлось.

Я взглянула на свёрток: старое, потёртое платье, кривой крой, затёртые швы. В нём было столько унижения, что даже вода на коже показалась холоднее.

— Да как ты смеешь! — первая служанка вспыхнула, повернувшись к подруге. — Для госпожи — тряпьё из чулана? Я сама поищу что-нибудь достойное, и лучше держись от неё подальше, пока язык твой не занесёт тебя в беду!

С этими словами она метнулась к выходу, оставив меня один на один с дерзкой. Та лишь пожала плечами, будто осталась победительницей, и демонстративно прислонилась к стене.

Я глубоко вдохнула, уняла дрожь и позволила себе задержать взгляд на её лице, без гнева или жалобы, но с холодным расчетом, как будто передо мной сидел подозреваемый, и я знала: достаточно одного верного удара словом, чтобы выбить его из равновесия. Я уловила, как она дёрнула уголком рта — маленькая привычка, выдающая неуверенность.

— Ты боишься, — сказала я тихо. — Всё это хамство — только ширма. Ты боишься меня сильнее, чем уважаешь Императора. И если тебе и дальше хочется строить из себя смелую, помни: я умею читать людей.

Горничная дёрнулась, губы дрогнули, и в её взгляде впервые мелькнуло не презрение, а раздражённый страх. Она отвернулась, но слишком поспешно — и этим только выдала себя. Я откинулась на край купели и позволила себе короткую усмешку. Пусть знает: я вижу её насквозь, и никакое показное равнодушие не укроет слабости. В комнате воцарилась тяжёлая тишина, и теперь именно она боялась заговорить первой.

Через какое-то время дверь снова отворилась, и вернулась первая служанка. В её руках был аккуратный свёрток: простое, но чистое платье, неброское, зато приличное. Она с лёгким поклоном положила его рядом и сказала тихо:

— Госпожа, вот это будет удобнее. Я постаралась найти лучшее из того, что позволено.

Я провела рукой по ткани: грубоватая, но новая, и в ней не было того унижения, что источало принесённое её напарницей.

Вскоре одетая и умытая, я уже выходила из комнаты в сопровождении своих горе-горничных. Стражи при моем появлении лишь переглянулись, но остались стоять, как столбы.

А ведь раньше кланялись мне также, как Домициану.

Мы шли по галерее, и каждая встречная пара слуг или стражников бросала на меня быстрый взгляд, после чего тут же отворачивалась. Но стоило нам пройти дальше, как за спиной поднимался лёгкий шёпот, похожий на шелест сухих листьев. Я улавливала обрывки слов: «Феникс… явился сам…», «война разорила приграничье…», «сколько погибло…», «Император — не человек…».

Я понятия не имела, что произошло за месяцы моего сна. И потому, когда одна из служанок попыталась ускорить шаг, я задержала её за рукав и тихо спросила:

— О какой войне они шепчутся?

Служанка вздрогнула и затравленно огляделась по сторонам, будто боялась, что её услышат. Другая же, та самая нахалка, ухмыльнулась, но промолчала, словно наслаждаясь моим неведением. А суетливая всё-таки решилась ответить, сбивчиво, но честно:

— После того, как все стали шептать, что Император связан с силой Феникса, приграничные земли взбунтовались. Началось восстание, и Император сам отправился туда, чтобы подавить его.

Она огляделась и добавила еле слышно:

— Он использовал свою магию так стремительно и жестко, что мятеж был подавлен в один день. Но погибло много людей, и после этого его стали звать Фениксом.

Слова служанки отозвались во мне холодом. Дальше я шла молча, прислушиваясь к новым шёпотам за спиной: кто-то говорил о сожжённых деревнях, кто-то — о восставших, что исчезли без следа.

Я вспомнила, как однажды Домициан казнил всех магов лишь за то, что они обнаружили следы его силы. Похоже это было более, чем оправданной мерой. Но чтобы спасти меня от Аврелиона, он явился в форме Феникса, не скрываясь. И вот, к чему все привело.

К восстанию.

Я не успела изучить всю географию и историю Империи, но откуда-то пришло знание — в приграничных землях верят, что Феникс пробуждается к несчастью, и что великой бедой является жить при его власти.

Чем дальше мы продвигались по галерее, тем сильнее я ощущала тяжесть чужого страха и ненависти — к нему и к себе.

Но если на Императора теперь боялись даже смотреть, ничто не мешало людям вымещать на мне свою страх и злобу.

Мы успели только войти в цветущую оранжерею, как мне на встречу выступила богато одетая женщина, и я задохнулась от ужаса. Я видела ее впервые в жизни, но знала ее имя, а еще помнила, как болят ребра после ее ударов плетью.

Сердце в груди заколотилось с бешеной скоростью.

Госпожа Альмифимия. Раньше она была одной из старших горничных, но теперь ее наверняка сделали управляющей гаремом!