Анастасия Миллюр – Пленница Его величества (страница 32)

Аврелион взревел, но, изломавшись в агонии, успел вырвать из круга сгусток магии и швырнуть его в сторону Рэлиан. Линии заклятия взвились огненными сполохами, направляясь к ней.

Нет. Домициан не мог этого допустить.

Феникс рванулся вперёд. Огненные крылья сомкнулись, заслоняя её от удара. Сгусток силы врезался в пламя и разорвался оглушительным грохотом, озарив всё пространство белым светом. Домициан почувствовал, как удар пронзает его огненную оболочку, жжёт плоть, но не отступил ни на шаг, лишь бы магия не коснулась её.

Но… было уже поздно. Аврелиона всё же добился своего. Линии, охватывавшие зал, взвились, обрушиваясь на Рэлиан, и даже заслон Феникса не мог полностью остановить их.

Она пошатнулась, и её глаза, в которых не было ни страха, ни надежды, на миг дрогнули. Домициан рванулся к ней, крылья Феникса вспыхнули ещё ярче, разметая остатки чар, и увидел, как её пальцы бессильно скользнули по воздуху, не найдя опоры.

Он не успел.

На долю мига Домициан замер, не веря своим глазам.

Он. Не успел.

Нечеловеческий крик прорезал гул ритуала — крик, в котором смешались ярость, отчаяние и невозможность принять происходящее.

Пламя Феникса вырвалось наружу неудержимым взрывом. Башня дрогнула, стены треснули и начали осыпаться, своды рушились под напором огня.

Всё вокруг полыхало, превращаясь в пепел, пока фигура Императора, охваченная огнём, разносила в клочья остатки ритуала и сам замок. Лишь когда огонь иссяк, Домициан, пошатываясь и тяжело дыша, шагнул вперёд сквозь дым и пепел. Его крылья мерцали, угасая, и каждое движение отдавалось болью. Но он шёл только к ней, к одинокой фигуре на каменных плитах, где лежала Рэлиан без сознания. Он опустился рядом, руки тряслись, когда он коснулся её лица, проверяя дыхание. Пепел оседал на её волосы, и казалось, будто весь мир вокруг обрушился, оставив лишь эту крошечную точку — её хрупкое тело.

Внутри Домициана всё дрожало. Грудь сжимала такая тяжесть, что каждый вдох был мукой. Взгляд скользил по её бледному лицу, по чуть приоткрытым губам, и каждая черта вонзалась в сердце, как нож. Он боялся моргнуть — вдруг в следующий миг её дыхания уже не будет.

Он должен был быть зол — за то, что она нарушила его приказ, подвергла свою жизнь опасности, пошла против его воли. Но всё, на что Домициан оказался способен, — прижать её к груди и шёпотом, срывающимся голосом, умолять остаться. И он сам не понимал, как эти слова молитвы слетали с его губ — Император, привыкший повелевать, теперь лишь просил, будто вся его власть и сила ничего не значили без её дыхания.

ГЛАВА 21

Громовые удары в гонг прокатывались по улице, трубы трубили победный марш, над толпой взмывали крики и рукоплескания. По обе стороны дороги выстроились триумфальные колонны, развевались флаги, а девушки бросали под копыта коням охапки алых и белых лепестков, что взлетали облаками. В воздухе смешивались запахи цветов, раскалённого железа и конского пота.

Люди вокруг смеялись, кричали, тянули руки, глаза сияли восторгом. Я тоже поддалась этому порыву и выкрикнула изо всех сил: «Слава Императору! Слава Империи! Слава победителям!». Сердце билось часто и радостно, пока всё вдруг не переменилось.

В толпе позади началось странное движение: тучная женщина яростно пыталась пробиться вперёд, сметая всех на пути.

— Там мой муж! — кричала она. — Расступитесь! Там мой муж!

Люди расступались неохотно, недовольно бурчали, и одна из женщин так ожесточённо принялась толкаться, что сцепилась с другой. В вихре ругани и локтей они вытолкнули меня прямо на дорогу. Я успела поднять взгляд и увидеть, как лошадь несётся на меня: копыта грохотали, пыль клубилась, в глаза брызнули капли пены. Ужас полоснул так остро, что сердце ухнуло вниз; из горла сорвался слабый вскрик, и я, парализованная, зажмурилась, не в силах ни шагнуть, ни вдохнуть.

И тогда — рука. Сильная, уверенная, будто сама судьба ухватила меня за плечо и вырвала из пасти смерти. Мир качнулся, и вдруг я оказалась прижата к груди мужчины, сидевшего в седле.

Солнце сияло на его доспехах, венчая золотом победителя. Знамёна полощутся на ветру, толпа ревёт от восторга, а он — выше всех, прекрасный и страшный, как небожитель.

Это был сам Император — и в тот миг меня захлестнуло всё сразу: благоговейное изумление, восторг и трепетный страх. Мне, простой девушке из толпы, не суждено было даже мечтать о его взгляде — а я уже лежала в его объятиях, спасённая в ту секунду, когда смерть мчалась прямо на меня.

Я задохнулась от нахлынувших чувств и могла только испуганно смотреть на него, околдованная его запахом — грозовой свежестью, обожжённой амброй и едва уловимым привкусом горячего металла. Толпа вокруг взорвалась восторгом ещё громче, кто-то упал на колени, другие тянули руки к нему, словно к самому божеству, и я понимала: свидетелями этого чуда стали все.

Император склонил голову, его глаза на миг задержались на моём лице, и уголок губ дрогнул, словно он сам удивился тому, что вырвал меня из-под копыт. Но в следующую секунду его взгляд вновь стал холодным и недосягаемым. Его рука сжала меня крепче, чем требовалось, но в этом движении была только мощь, проявившаяся помимо воли. Спустя миг он передал меня офицеру, оказавшемуся рядом, и я ощутила резкую пустоту, словно меня лишили воздуха.

За последние минуты я уже дважды оказалась в объятьях мужчины, но те — первые — я не забуду никогда. В этом я не сомневалась.

Сознание возвращалось урывками. Сначала пришёл звук: негромкое шуршание, будто ткань скользит о ткань, сиплый смешок, звон упавшей ложки. Потом запахи — сухие травы, которыми пропитан воздух, и ещё что‑то кислое, тревожное. Я не открывала глаз, не спешила, чувствовала, что лучше слушать, чем обнаружить своё присутствие.

— Она всё ещё дышит, — прошептала незнакомая женщина, тревожно и торопливо.

— Дышит… а толку? — откликнулась вторая с хриплой насмешкой. — Целый сезон лежит, как кукла. Я-то думала, к осени уж похоронят.

Целый сезон? Сердце ухнуло вниз, будто в пропасть, но я заставила себя не шелохнуться.

— Ты зря так говоришь, — первая понизила голос. — Если услышат…

— А что? Разве не правда? Да и какая разница? Была бы она дорога Его Величеству, разве не навестил бы хоть раз?

— Не нашего ума это дело! — прошептала первая испуганно.

Я сжала пальцы в кулаки под тонким покрывалом, ногти впились в ладони. Долгие недели… и он не пришёл ни разу? Или они лгут? Слуги всегда любят пересуды. Но если это правда — то что это значит?

— А ты мне рот не затыкай. Это же из-за неё всё, гадины! На Императора теперь и взглянуть страшно. А уж как с войны вернулся…

Войны? Была война?

— Тише! Скажешь ещё лишнее — и не доживёшь до утра.

— Все так говорят, — отрезала вторая жёстко. — Что он теперь не человек, а чудовище. Или бог, кому как нравится. Но то, что он больше не заходит сюда — все знают.

— Сама же сказала, из-за неё это всё. Поэтому поосторожнее языком молоти.

Сердце ударило так, что грудь болезненно сжало, дыхание перехватило, пальцы дрогнули. Я едва не открыла глаза, но вовремя удержалась. Пусть думают, что я сплю. Пусть скажут всё.

— Ладно, молчи, — вторая поднялась, и шаги зашуршали по ковру. — Лекари скоро придут. И если она проснётся — мало ей не покажется.

Они замолкли. Я лежала с закрытыми глазами, а внутри всё гудело: три месяца пустоты… а его ни разу здесь не было.

Я медленно втянула воздух, прислушалась к ровному биению в висках и, собравшись с силами, приоткрыла глаза. Свет полосой ударил в лицо, заставив зажмуриться снова. Тело казалось чужим, тяжёлым, будто каждая мышца обросла свинцом. Я повернула голову, различая очертания комнаты, и едва заметно пошевелила пальцами, проверяя, слушаются ли они меня.

Воздух был пропитан запахом высушенных трав и горячего воска от свечей. Комната показалась чужой: высокие окна затянуты тяжёлыми портьерами, у стены — стол с разбросанными пузырьками и чашами. Рядом, на табурете, сидел маг-лекарь в сером одеянии, с посохом, прислонённым к стене. Он поднял взгляд от книги и, заметив движение, склонился ко мне. Лицо его оставалось непроницаемым, но я уловила, как пальцы на краю стола дрогнули, будто он сам не ожидал моего пробуждения.

— Очнулась, — произнёс он сухо, больше констатируя, чем радуясь. Ещё двое, молчаливые, приблизились и встали за его спиной, будто стражи. Их взгляды были холодны, как у людей, которые привыкли смотреть на трупы, а не на живых людей.

От этого равнодушия меня передёрнуло. Я столько недель — или месяцев — лежала на грани, и теперь, когда глаза открылись, мне не досталось даже крупицы облегчения или радости. Они смотрели так, будто вернулась не я, а всего лишь странный предмет их ремесла. Я ощутила, как в горле поднимается горечь, а пальцы слабеют — не от немощи, а от обиды.

Но с каких это пор меня стало так расстраивать подобное? Раньше я бы лишь отмахнулась.

Маг-лекарь кивнул двум другим, и они приблизились. Их руки потянулись было ко мне, чтобы коснуться кожи, но я с неожиданной для себя силой оттолкнула их и попыталась приподняться на постели, отчаянно нуждаясь в том, чтобы чувствовать больше силы.

— С каких это пор чужим мужчинам можно касаться наложниц императора?! — мой голос был ледяным.