Анастасия Марина – Последний визар (страница 3)

– Отвали, – буркнула я, отпихивая его морду, покрытую тёплой, как натопленная печь, чешуёй. – И отойди от щели! Он может заметить твою тень!

– Мои движения – это поэзия в мире грубой материи, – проворчал он, но всё же отполз на положенное расстояние, укладываясь в глубокой тени, отбрасываемой сараем, и сливаясь с ней так, что лишь золотой блеск его глаз выдавал его присутствие.

В этот самый миг Каэрон замер как вкопанный прямо напротив нашего участка. Его взгляд, скользнув по частоколу, зацепился за примятую у сарая траву, за странные, слишком уж глубокие и массивные вмятины у ворот, оставленные тяжёлой поступью моего «домашнего питомца»… Он медленно, с пугающей плавностью поднял голову и уставился прямо на меня. Вернее, на ту самую щель, из которой я за ним наблюдала. Наши взгляды встретились – всего на одно, затянувшееся мгновение, но мне показалось, что время остановилось, а сердце замерло в груди. Он видел. Видел не просто испуганную, бледную девушку, прильнувшую к забору, а сам страх, клубящийся за моими зрачками, и тяжёлую, как свинец, тайну, придавившую мне плечи.

Он не улыбнулся, не подал иного знака. Просто продолжал смотреть. Потом уголок его рта, тонкого и упрямого, почти неуловимо дёрнулся, и он сделал один-единственный, но полный решимости шаг в направлении нашего забора.

Сердце моё застучало где-то в висках, громко, беспорядочно и предательски громко. «Только не сюда, – лихорадочно металась мысль, – прошу всех забытых богов и самих Тейров, только не сейчас».

– Эй, – раздался его голос. Низкий, ровный, лишённый каких бы то ни было интонаций, будто камень, упавший на замшелое дно колодца. – Вы здешняя?

Я отпрянула от забора, будто меня ударило током, и врезалась спиной в косяк двери. Зирра замер позади меня, и я почувствовала, как по его телу пробежала глухая, сдерживаемая, подобная подземному толчку вибрация. Предупреждение. Готовность.

– Да, – выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал паники, звуча ровно и, по возможности, обыденно. – А что случилось?

– Слышали что-нибудь этой ночью? Непонятные звуки? – он сделал небольшую паузу, и в его глазах что-то мелькнуло. – Вроде глухого рокота. Или… скрежета по камню. – он теперь стоял по ту сторону забора, так близко, что я могла разглядеть потёртости на его плаще и стальную, отполированную до зеркального блеска пряжку на портупее. Высокий, поджарый, с плечами, готовыми принять на себя тяжесть доспехов, и взглядом, в котором читалась не просто бдительность, а привычка к мгновенному, решительному действию. Его лицо, хоть и молодое, было лишено той беззаботности, что свойственна его годам, будто все свои эмоции он приберегал для чего-то более важного, чем улыбка.

– Это козёл! У нас тут живёт козёл. Нрав у него скверный, совсем одичал. Вечно шумит, цепь свою дёргает, бодается в стену сарая. Невыносимо горластый и неуёмный.

Воцарилась тишина. Но не та, что была прежде, а тяжёлая и густая. Каэрон сверлил меня своим пронзительным, леденящим душу взглядом. Казалось, он не просто слушает слова, а взвешивает каждое из них, каждую интонацию, каждый мимолётный жест на незримых, сверхточных весах своего опыта.

– Козёл, – наконец повторил он. Без тени удивления, без намёка на доверие или откровенную насмешку. Просто констатация. – Понял.

Он постоял ещё одно, бесконечно долгое мгновение, затем коротко, почти небрежно кивнул и, развернувшись, тем же неторопливым, бесшумным шагом двинулся прочь, продолжая свой методичный обход. Его поступь была на удивление бесшумной для человека в таких грубых, прочных сапогах.

Я всё еще стояла, прилипнув или прислонившись к косяку, и пыталась унять дрожь в коленях, выгнать из лёгких этот ком ужаса. В ушах стоял нарастающий, пронзительный звон, заглушавший все остальные звуки мира.

– Козёл, – раздалось рядом тихое, но исполненное глубочайшего разочарования ворчание. – Опять? Это лучшее, что твой, веками отточенный в спорах со мной разум, смог родить в критический момент? Ты могла бы сослаться на медведя-шатуна, пришедшего с севера! Или на заблудившегося пещерного тролля, у которого несварение! Или, на худой конец, на сбежавшую химеру из секретной лаборатории столичных алхимиков!

– Закрой свой клюв, – прошептала я, закрывая глаза, в которых стояли предательски горячие слёзы бессилия и страха.

Но в глубине души, под слоем паники и раздражения, я знала – он прав. Моя ложь была ужасной. Примитивной, как первый в жизни неумелый обман ребёнка. И самое непоправимое заключалось в том, что он это отлично понял. Я увидела в его глазах плохо скрытую, холодную усмешку знатока, которому показали жалкую подделку.

Теперь он знал наверняка – мне есть, что скрывать. И следующая его проверка будет куда более тщательной и куда более изощрённой. И, чего уж греха таить, куда менее милосердной. Он не уйдёт. Он будет копать. И рано или поздно докопается до нас. До меня и до Зирры.

Глава 3. Каэрон и его слишком серьезный взгляд

Следующее утро вступило в свои права с наглой беспечностью, совершенно не соответствовавшей состоянию моей души. Воздух в хижине застоялся, словно в погребе, пропитанный запахами старых страхов. Я провела ночь в странном, поверхностном забытьи, где сны смешивались с пугающими мыслями, а каждое шуршание за стеной отзывалось ледяным уколом под кожей.

Зирра ворочался на своём ложе из поломанных ящиков и старого сена в сарае – факт сам по себе примечательный. Ночлег в сарае был редкой уступкой с его стороны после вчерашних событий и молчаливым признанием серьезности положения. Каждое его движение сопровождалось скрипом древесины и недовольным шуршанием, что лишь усиливало общее ощущение надвигающейся катастрофы.

– Не ворчи, – сказала я, наливая себе воду из глиняного кувшина. Голос прозвучал хрипло. – Сам виноват. Надо было меньше есть на ночь.

– Я растущий организм, – пробурчал он в ответ, и его голос из-за стены прозвучал удивительно жалобно. – И кроме того, меня мучают тревожные предчувствия. Это очень энергозатратно.

– Это не предчувствия, а несварение от вчерашней баранины, – отсекла я, хотя на душе у меня было так же тревожно, словно я проглотила улей.

Бездействие было худшим из вариантов. Сидеть в четырёх стенах и ждать, пока незваные гости постучатся в дверь – или, что более вероятно, войдут без стука – значило сойти с ума. Нужно было идти в деревню и узнать, что говорят люди. Увидеть всё своими глазами. Уловить в знакомой до боли атмосфере деревни новые, чужие нотки.

Дорога до лавки старого Гаррета, обычно занимавшая пятнадцать минут, в тот день показалась бесконечным паломничеством по краю пропасти. Каждый прохожий, каждый взгляд, брошенный мне вслед, казался подозрительным. Мне чудилось, что все вокруг только и говорят о приезжем охотнике и о той, кто прячет у себя на огороде «нечто». Даже воробьи, чирикавшие на заборе, смотрели на меня с немым укором.

Лавка Гаррета, как всегда, была полна народа. Это место было не просто точкой торговли, а своеобразным информационным сердцем деревни, где кроме соли и спичек можно было приобрести самую свежую порцию сплетен, щедро сдобренных вымыслом. Старик Гаррет за прилавком, краснолицый и довольный от всеобщего внимания, ораторствовал перед кучкой слушателей, размахивая руками так, будто дирижировал невидимым оркестром.

– …и говорят, сам лорд Аркас назначил награду! – выкрикивал он, и его глаза блестели от сознания собственной значимости. – Целое состояние! За какую-то диковинку. Живую!

– Может, за говорящего попугая? – крикнул кто-то из толпы, пряча ухмылку в бороду. – У моего дяди был такой, всё матерился! Прям как наш мельник.

Все засмеялись. Я протиснулась поближе к прилавку, делая вид, что с предельным вниманием разглядываю связки сушёных трав.

– Какой там попугай! – фыркнул Гаррет, стукнув ладонью по столешнице. – Говорят, штука посерьёзнее и опаснее будет! И кто-то её прячет под боком у нас!

У меня похолодели руки, и я спрятала их в карманы, стараясь не выдать волнение.

– Выдумки, – сказала я, как можно более безразличным тоном, глядя на пучок мяты. – Кому тут прятать-то? У нас даже воров-то порядочных нет. Одни честные труженики.

Гаррет повернулся ко мне, прищурив свои хитрые, маленькие глазки, похожие на две изюминки.

– А ты что скажешь, Лианна? Твоя хата с краю, ты всякое видишь. Небось, этот охотник к тебе уже заглядывал? Спрашивал про твоих… козлов? – он растянул последнее слово, давая толпе насладиться моментом.

В толпе снова засмеялись. Я почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец. Глупый, детский румянец, выдававший меня с головой.

– Заглядывал, – подтвердила я, стараясь сохранять спокойствие и глядя куда-то мимо него, на бочку с солёными огурцами. – Спросил про шум. Я сказала, что это, должно быть, барсуки в овраге роются.

Наступила короткая, звенящая пауза. А потом Гаррет разразился таким оглушительным, самодовольным хохотом, что закашлялся, и его лицо стало цвета спелой свеклы.

– Барсуки! – выдохнул он, вытирая навернувшиеся слёзы. – В нашем-то овраге? Да там последний барсук лет пять назад с голоду сдох! Леса уже который год пустые – ни зверья, ни птицы. Ха-ха-ха!

Ко мне подошла соседка Элсида, прядильщица из дальнего конца деревни, и сочувственно потрепала по плечу. Её пальцы были шершавыми от постоянной работы с шерстью.