Анастасия Марина – Последний визар (страница 4)

– Не обращай внимания, дитя. Старик сегодня с утра злой – бочка с солёными огурцами у него прокисла. Тебе же лучше знать, что у тебя во дворе шумит.

Я кивнула, чувствуя, как под взглядами окружающих мне становится душно и тесно. Они не верили в охотников. Они видели в этом лишь повод для сплетен и шуток, забавный розыгрыш, устроенный самой судьбой. И не понимали, что играют с огнём, стоя на бочке с порохом.

И в этот момент из-за угла лавки вышел Каэрон.

Он появился внезапно, словно материализовался из самого воздуха, насыщенного слухами и страхами. Он остановился в нескольких шагах, и его присутствие ощущалось, как резкий порыв ветра, врывающийся в душную комнату. Все разговоры смолкли, а смешки оборвались на полуслове.

– Обсуждаем последние новости? – спросил он своим ровным, безэмоциональным голосом. Его взгляд, холодный и светлый, скользнул по толпе, выхватывая лица, и остановился на мне. Казалось, он не просто видел меня, а сканировал, считывая каждый мускул, каждую мелкую дрожь и каждую спрятанную мысль.

– Только самые скучные, – ответила я первое, что пришло в голову, заставляя губы растянуться в подобии улыбки. – Погода. Урожай. Козлы. Обычные деревенские радости.

Он молча смотрел на меня несколько секунд. В его глазах не было насмешки, а лишь плоская, зеркальная поверхность, отражающая мою собственную ложь и мой страх.

– Козлы, – наконец повторил он. Без тени удивления или недоверия. – Как интересно.

Он развернулся и пошёл прочь тем же бесшумным, неспешным шагом, а толпа стала медленно расходиться, перешёптываясь между собой, бросая на меня косые, полные любопытства взгляды. Я стояла как вкопанная, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он не поверил. Снова. И эта встреча закончилась немым приговором.

Вечером, возвращаясь домой с пустой котомкой и полной головой тревожных мыслей, я заметила на своём пороге небольшой свёрток. Он лежал аккуратно, на самом видном месте, будто ждал меня. Сердце снова забилось где-то в горле. Я оглянулась – вокруг ни души, лишь вечерние тени сгущались в переулке.

Я наклонилась и подняла его. Свёрток был лёгким, туго перевязанным бечёвкой. Внутри не оказалось ни записки, ни подарка. Там лежала лишь одна-единственная серебряная монета незнакомой чеканки. Она была холодной и очень тяжёлой, тяжелее, чем должна была быть.

Я подняла её и перевернула на ладони. На обратной стороне, вместо профиля какого-нибудь забытого короля или герба Арвиэля, была выгравирована голова дракона. Чёткая, яростная, с оскаленной пастью.

– Ну что, – раздался из темноты сарая знакомый голос, лишённый привычной иронии. – Похоже, тебе сделали предложение. Или это аванс?

Я сжала монету в кулаке так, что её зубчатые края впились в ладонь.

– Это не предложение, – тихо сказала я, глядя на темнеющее небо. – Это намёк. Или предупреждение.

– Намёк на что? – спросил Зирра, и в его тоне послышалась неподдельная тревога.

– На то, что игра началась. И ставки гораздо выше, чем я думала.

Туман снова спускался на деревню, заворачивая её в молочно-белую пелену. Но теперь он не скрывал нас, а только делал невидимой угрозу, которая подбиралась всё ближе, оставляя на пороге холодные, серебряные знаки.

Глава 4. Сон, который не снился

Серебряная монета жгла ладонь, будто раскалённый уголёк, выхваченный из самого сердца костра. Я судорожно разжала пальцы, и она с глухим, зловеще-значимым стуком упала на земляной пол хижины. В тусклом свете огарка свечи голова дракона на реверсе смотрела на меня пустыми, бездушными глазницами. Это был не просто кусок металла. Это был приговор, отлитый в серебре.

– Это не плата, – прошептала я, не в силах оторвать взгляд от зловещего кружочка. Он казался единственной точкой фокуса в поплывшем мире. – Это сообщение. Чёткое и недвусмысленное.

– «Иду за тобой»? «Сдавайся»? «Люблю тебя, подпиши вот тут, внизу, мелким почерком»? – Зирра лениво перевернулся на спину в сарае, отчего всё его сооружение из ящиков жалобно заскрипело, протестуя против такой неосторожности. – Люди так любят всё усложнять. Взяли бы и написали прямо: «Убирайся из деревни, уродец». Или «Твоя очередь мыть посуду в таверне». Сэкономили бы время, металл и мои нервы.

– Он написал прямо, – я подняла монету, и холодок от неё побежал вверх по руке, к локтю. – Он говорит: «Я знаю. И я даю тебе фору. Возможность бежать». Или… – я сглотнула комок в горле, – «…я даю тебе шанс сдаться без лишнего кровопролития. Пока».

– О, как романтично! – проворчал дракон, и я услышала, как он царапает когтем стену. – Прямо как в тех балладах, что ты иногда напевала, где прекрасный рыцарь дарит даме сердца не цветок, а отрубленную голову её злейшего врага. Ты должна быть польщена. Такой жест! Такая тонкость в намёках!

Я не ответила. Тяжесть в груди росла, сжимая горло, словно невидимая рука. Весь этот день, все эти взгляды, этот ядовитый, самодовольный смех Гаррета… Всё это было мелкой, суетливой пылью по сравнению с эти холодным жестом. Каэрон не просто охотился. Он вёл сложную, многоходовую игру, расставляя фигуры на доске, которую я лишь смутно начинала различать. И я была в ней не просто пешкой. Я была королевой, которую уже объявили матом, но ещё не успели снять с доски.

Ночь не принесла покоя. Я ворочалась на жесткой кровати, прислушиваясь к каждому шороху за ставнями. Ветер завывал в вершинах сосен за околицей, и его гул казался полным насмешки. Где-то далеко, в глухой чаще, ухал филин, отсчитывая секунды до неотвратимого конца. А в сарае, в такт моему беспокойному сердцу, постукивал о стену беспокойный хвост Зирры. Его тяжёлое, чуть хриплое дыхание было единственным знаком, что я не одна в этом внезапно ставшем таким огромным, холодным и бесконечно враждебном мире.

Сон, когда он наконец пришёл, был не отдыхом, а продолжением кошмара наяву.

Я стояла на краю света. Или на том, что от него осталось. Под ногами не было земли – лишь колкая, серая, безжизненная пыль, поднимаемая ледяным ветром. Он завывал тысячами голосов, и в этом леденящем душу вое слышались обрывки слов, проклятий, мольбы и последних вздохов. Это был ветер, сотканный из отчаяния.

– Пустой Край, – прошептал кто-то рядом.

Я обернулась и увидела Зирру. Но не того, знакомого, самодовольного и язвительного компаньона моих будней. Его чешуя, обычно такая яркая, была тусклой, почти серой, будто её покрыли слоем пепла. А в его золотых глазах, всегда таких живых и насмешливых, плескалась такая бездонная, всепоглощающая тоска, что у меня внутри всё оборвалось, и мне захотелось плакать. Плакать от бессилия и чужой, невыносимой боли.

– Что это за место? – закричала я, но ветер, словно живой и злобный, унёс мои слова, оставив лишь беззвучное движение губ.

– Конец, – ответил он, и его голос был эхом, доносящимся из-под толщи веков. – Или начало. Здесь ушли последние. Здесь истончилась ткань мира, порвалась сама его материя. Здесь… ждут.

– Кто ждёт? – снова попыталась я крикнуть, но мой голос был тише шепота.

Вместо ответа он медленно, с ленивой грацией, поднял крыло и указал вперёд. В серой, колышущейся мгле что-то зашевелилось. Тени. Десятки, сотни, тысячи теней. Они были похожи на людей – две ноги, две руки, – но пустых, как высохшие стручки. Они шли без цели, молча, и от них веяло абсолютным одиночеством, что я инстинктивно отшатнулась, желая убежать и спрятаться.

И вдруг одна из теней, та, что была ближе других, подняла голову. Под капюшоном из тьмы я увидела своё собственное лицо. Пустое. Без мыслей. Без воспоминаний о первом поцелуе солнца на щеке, о вкусе свежеиспечённого хлеба, о смехе Зирры.

Это было лицо человека, из которого вынули душу, оставив лишь идеальную, безупречную, но совершенно мёртвую оболочку.

Я закричала. Закричала так, как не кричала никогда, отчаянно, до хрипоты, до боли в легких. Этот крик и выбросил меня из сна, как пробку из бутылки.

Я резко села на кровати, сердце колотилось, как бешеная птица, пытающаяся вырваться из клетки рёбер. По щекам текли слезы, солёные и горячие. В доме было тихо и темно, лишь слабый свет будущего утра робко серебрил край окна. За ставнями по-прежнему шумел ветер.

– Лианна? – донёсся из сарая тревожный, непривычно серьёзный и собранный голос. Не вопрос, а точное попадание. – Ты… видела?

Я молча кивнула в темноте, потом, спохватившись, что он не видит, прошептала, и голос мой сорвался на полуслове:

– Видела. Что это было, Зирра? Что это за место?

Он помолчал, и в тишине ночи я услышала, как скрипнули его когти по полу сарая, и как он издал какой-то переполненный смыслом вздох.

– Предупреждение, – наконец сказал он. Его голос звучал старым, усталым и бесконечно печальным, словно на него вдруг навалилась тяжесть всех прожитых им веков. – То, что видела ты… это Раскол. То, чем становятся те, кого насильно лишают нас визаров. Твоё возможное будущее, Лианна, если попадемся. Моё прошлое, которое я помню, но не помню, как сквозь туман. И то, что идёт сюда прямо сейчас сквозь ту самую брешь, которую Орден проделал в ткани мира.

Я обхватила колени руками, пытаясь согреться, но мороз по коже был не от ночного холода, а шёл изнутри, из самой глубины души.

– Они идут сюда? В деревню? – спросила я, и мой шёпот прозвучал беспомощно.