Анастасия Мандрова – Гори (страница 69)

Я помнила тот последний раз, когда я навестила ее, а на следующее утро она умерла. Я помнила этот больничный запах. Его ни с чем не спутаешь. Я нехотя вошла в палату. Кажется, тогда я даже поругалась с мамой, что несколько дней не заходила к Жене, а проводила эти дни в школе и в прогулках с друзьями. Сестра лежала на кровати, в забытьи, никого не видя, но все равно улыбаясь, потому что она почти всегда улыбалась. А ее ноги в махровых черно-белых полосатых носках были не накрыты простыней, они просто свешивались с кровати. Я быстро обняла ее и убежала. Не смогла находиться там, убеждала себя, что она все равно уже ничего не понимает. Когда я вспоминаю тот день, я почему-то всегда вспоминаю ее нелепые носки. Почему я отметила именно их, а не бледное лицо Жени или ее улыбку, я не понимаю.

После ее смерти я самолично заперлась в четырех стенах на несколько месяцев с книгами. Я ходила по дому, и каждый квадратный метр напоминал мне о Жене, а еще о том, как я виновата. Она просила поиграть с ней в карты, я уходила в кино; она хотела погулять со мной, я, сломя голову, мчалась на посиделки в квартиру мальчика, который мне даже не нравился; она часто говорила что-то неправильно или слишком медленно, храпела и это меня чрезвычайно раздражало. Все эти мелочи до сих пор вспоминаются. И я часто думаю, могло ли все быть по-другому, могла ли я вести себя иначе, могли ли деньги не оказать столько влияния на меня, могла ли я быть по-настоящему хорошей сестрой. Чувство вины, оно такое. Тянется и тянется за тобой. И будет идти рядом со мной вечно.

– Ради денег? – спросила я, оторвавшись от своих тяжелых мыслей, уже заранее зная ответ.

– Да. Я чувствовал себя ничтожеством, когда в какой-то момент, нам не хватило денег на лекарство для Жени. Тогда она заболела воспалением легких, нужен был дорогой антибиотик. А денег не было. Вот тогда я понял, что деньги очень важны. Они, можно сказать, самое главное.

Папин голос был слишком спокойным. Испытывал ли он чувство вины после смерти Жени? Жалел ли он о том, что в последний год ее жизни все ее покинули? Все, кроме моей мамы, которой просто приходилось быть рядом со своей дочерью всю ее жизнь. Каждый год у мамы сдавали нервы, и летом, когда возможностей заболеть становилось меньше, она отсылала Женю на все лето к бабушке в Тамань, и тогда бралась за меня. А я мечтала уехать из пыльного ветреного города, подальше от слишком назойливой мамы туда же, но мне разрешалось отдыхать у бабушки лишь месяц. Да, мы все были виноваты перед Женей. Мы все. А деньги ей так и не помогли…

– Но иногда никакие деньги все равно не помогут тебе, – прошептала я, глядя на причудливую снежинку, разместившуюся на окне прямо передо мной. Секунда, взмах дворников – и ее не стало.

– Это тоже верно.

– Ты можешь… поменять работу. Больше так не вкалывать.

– Могу. Но, кажется, уже не хочу.

Папа вздохнул так, как будто сдерживал этот вдох уже слишком много лет. Я коснулась рукой его руки, покоящейся на руле в ожидании, когда же мы вновь тронемся, и пожала ее точно так же, как это проделывал он со мной. Он улыбнулся краешком губ, но ничего не сказал, лишь включил радио опять, и в салоне раздалась красивая фортепианная мелодия. Что ж, помолчим. Каждый о своем.

Когда мы приехали на вокзал, Софи уже ждала нас. Она стояла под крышей с ярко оранжевым чемоданом и в белой шубке под песца. Она была убежденной вегетарианкой и защитницей животных, в чем я ее поддерживала, но вегетарианкой стать так и не смогла. Не из-за мамы, хотя она была категорически против того, чтобы я не ела мясо, а лишь потому, что спустя полгода моего вегетарианства я начала падать в обмороки. А Софи, напротив, чувствовала себя с каждым годом все лучше при таком питании.

Подруга поспешно села в нашу машину и, поздоровавшись, скинула капюшон. Я увидела ее новую короткую стрижку. Кажется, такая стрижка называется пикси, вызывающая, многослойная, с выбритыми висками.

– Софи! Ух ты! Когда ты так подстриглась? – спросила я подругу, садясь рядом с ней на заднее сидение.

Софи обняла меня с улыбкой.

– Пару недель назад.

– Очень круто! Я не ожидала.

– Да, тебе очень идет, – согласился со мной папа и нажал газ.

Обратная дорога обещала быть быстрой, потому что на обратном пути пробок мы не наблюдали. Я оглядела Софи. Лицо ее заострилось то ли из-за стрижки, то ли из-за диеты. Она и так всегда была худой, а теперь выглядела совсем девочкой примерно того возраста, когда мы только познакомились.

– Как…как ты доехала?

– Быстро, – повела плечами Софи. – А у вас тут снежный коллапс. Если бы я знала, я бы взяла такси.

– Что ты! Никакого такси, когда есть мы, – пробурчал папа.

Мы пообщались на простые, ничего не значащие темы. Наши девчачьи разговоры мы берегли для сегодняшнего вечера, когда останемся вдвоем. Мои родители собирались в ресторан, а потом в театр на какую-то очень модную постановку, а мы с Софи захотели остаться дома. Это было странно для подруги, которая раньше не пропускала возможности сходить в театр, но я не возражала провести этот вечер дома. А дома Софи подверглась легкой критике моей мамы. Ей понравилась ее стрижка, но она искренне удивлялась, как можно ходить с такими волосами в школу.

– Вот если бы ты подождала, когда закончишь учиться… Все-таки это школа, нужно уважать правила.

– А я их не нарушала, – по-доброму сказала Софи, уплетая рождественский пирог, который все утро пекла моя мама, пока мы торчали в пробке на дороге, ведущей к вокзалу.

– Да? – мама сильно удивилась и многозначительно посмотрела на меня, намекая, чтобы я такой глупости (а именно, короткой стрижки, особенно такой эпатажной, не делала).

– Очень вкусный пирог, – воскликнула Софи, накладывая себе еще один кусок в тарелку. – Я в восторге!

– Ешь, Софи. Ты такая худая.

Ну вот, хоть кто-то худой для мамы. Я обиженно посмотрела на маму, ковыряя вилкой свой первый и последний на сегодня кусок пирога, да еще и самый маленький. Когда я вернулась из Вены, мама сказала свою излюбленную фразу, что я поправилась, поэтому я опять была на диете. Кусок пирога мне достался только по случаю праздника.

– Аня тоже худая.

Спасибо, подруга! Но это не поможет.

– Не совсем. Ты же знаешь, дорогая, Ане нужно быть в форме. А как ты похудела? Особая диета?

Софи на какое-то время перестала жевать, и в ее огромных темных глазах я увидела нечто такое, что вызвало у меня недоумение и множество вопросов. В ее глазах был страх. Но она взяла себя в руки, и тут же ее лицо приняло обычное, чуть насмешливое выражение.

– Да, особая диета. Называется, не есть ничего после шести вечера.

– Ааа… Ну, такое нам не поможет.

Я закусила губу. Меня покоробило это “нам”. Кто меня вообще спрашивает, чего я хочу? Я, может, хотела второй кусок пирога. Ничего, родители уйдут, и я оторвусь. А еще, узнаю, почему моя подруга изображает кого-то другого, но не себя.

После обеда мы с Софи ушли погулять. Во-первых, мне хотелось побыть на воздухе подальше от мамы и ее подколов по поводу моей новой татуировки, про которую Софи уже знала. Во-вторых, мне хотелось остаться вдвоем с подругой. И хотя снег продолжал идти, а коммунальные службы не справлялись в праздник с таким объемом снега, мы пробрались до детской площадки за моим домом. Детей на ней не было, иначе их пришлось бы выкапывать из-под снега. Тусклое небо темнело, сгущались сумерки. Снег все падал и падал. Но рядом с подругой было хорошо. Мы ногами разгребли снег из-под качель, уселись и принялись раскачиваться.

– Рассказывай!

– О чем?

– О Вене и Ване. Надо же, как звучит, – хмыкнула Софи и зацепила сапогом сугроб снега левее от себя. – Что у вас было там?

– Все было, – скромно призналась я.

– Насколько все?

– Намного.

– Неужели, вы наконец… – Софи не смогла закончить фразу и прикрыла белой пушистой варежкой рот.

– Да.

– И как?

– Это самое лучшее, что со мной случалось.

– Я хочу подробностей! Прямо сейчас!

Я прикрыла глаза. Каждая клеточка моего тела вспоминала ту ночь, а потом и утро. Я помнила все. Но рассказывать об этих подробностях мне не хотелось даже Софи, потому что это такое личное, только для двоих. Я вспомнила, как девочки в нашей школе в Питере делились друг с другом опытом в этих интимных вещах. Наверное, я еще не повзрослела до конца или стеснялась перед подругой.

– Все было прекрасно. Я словно парила в небесах. Софи, а почему ты так похудела? – спросила я без перехода. – Вот только не надо про диеты, я знаю, тебе плевать на них с высокой колокольни.

– Это ты так ненавязчиво уходишь от расспросов про секс? – мягко улыбнулась Софи, но тут же ее улыбка превратилась в горькую ухмылку. – Я много переживала из-за одного парня.

– Из-за какого?

– Ты его не знаешь, – резко сказала Софи, а потом добавила намного мягче. – Мы познакомились в Америке.

– И почему ты переживала из-за него?

– Потому что! – Подруга спрыгнула с качели. – Пойдем домой? Я замерзла. В этой вашей Москве очень холодно.

– А где сейчас тепло? – вздохнула я и пошла вслед за Софи.

– Да! Почему мир может быть таким холодным? – отозвалась подруга, вызвав у меня этим вопросом ступор.

Я смотрела на ее белую шубку, ради которой не умерло ни одно невинное животное, на темные, короткие волосы, все в снегу, потому что капюшон упал с ее головы, а она не замечала. Что должен был сделать этот американский парень, что от Софи, той Софи, которую я знала, осталось совсем немного? Это никому не бросалось в глаза. По крайней мере, мои родители ничего не заметили, кроме чрезмерной худобы. Но я-то видела. Как будто я смотрелась в зеркало и видела прошлогоднюю версию самой себя. В ее взгляде, тщательно скрываемом от остальных, и заметным только в те моменты, когда она думала, что на нее никто не смотрит, была боль. Такая боль, которую я знала.