Анастасия Мандрова – Гори (страница 68)
***
Самолет набирал высоту, оставляя под собой яркую россыпь ночного города. Мелодия все еще играла в его голове, отодвигая страх полета куда-то очень далеко. Сегодня Ваня не боялся лететь, потому что упасть сейчас было просто невозможно. Он закрыл глаза и вспомнил обрывки воспоминаний прошедших суток: изумление на лице Ани, ее широко распахнутые глаза цвета неба, когда она увидела его рядом с собой; ее смех, словно уменьшенная, приглушенная версия колоколов собора, где он ее нашел; их прикосновения, сначала несмелые, а затем слишком решительные; ее взгляды, зовущие и манящие. Аня подарила ему всю себя, не боясь ничего. Его девочка. Ваня сам удивлялся тому, что чувствовал к Ане. Она была вся его, до кончиков пальчиков. Он узнал на ощупь ее шелковистую кожу, овальную родинку на животе, маленький шрам на бедре из-за падения на велосипеде в детстве. Он узнал ее всю, вдоль и поперек.
Аня дополняла его. Она стала его музой, его вдохновением. Все, что Ваня не мог выразить словами, он выразил музыкой, красивой музыкой. Раньше он сочинял агрессивную музыку, писал странные, депрессивные тексты. Но теперь ему хотелось кричать о любви. На высоте нескольких тысяч километров он писал в блокноте текст песни, который по приезду в Москву он планировал наложить на музыку. Его стиль изменился. Теперь не было места грустным словам, ругательствам и скримам. Ему хотелось больше ударных, больше гитарных проигрышей и высоких нот. Ему хотелось петь о любви. Ему хотелось петь о
Мысли Вани прервало сообщение от Дианы, в ответ на его, в котором он интересовался, почему она оказалась в Вене, и почему вдруг стала работать помощником руководителя, хотя еще несколько дней назад и не помышляла об этом. Ане Ваня ничего о вранье своей кузины не сказал. Ему не хотелось портить ей настроение. Но у него тотчас испортилось, когда он прочитал:
– Я соврала Ане. Все очень плохо. Я влюбилась. А любовь оказалась той еще заразой.
Ваня тут же напечатал:
– Ди, это только кажется. Любовь может быть другой.
– Когда кажется, крестись! Это у тебя другая, а у меня…
Дальше было написано очень непечатное выражение, которое даже Ваня с удивлением прочитал в своем телефоне, поморщившись. Он знал Диану очень хорошо, привык к ее своеобразному видению жизни, но иногда ее постоянные ругательства раздражали и его.
– Кто он? Что произошло?
– Если ты узнаешь, кто он, ты меня убьешь.
– Я в самолете. Я физически не смогу тебя убить.
В голове у Вани пропала мелодия. Оглушительная, звенящая пустота сигналила о тревоге, пока на дисплее его телефона было видно, что Диана что-то печатает. Он знал, что сейчас произойдет нечто не слишком хорошее. Ему захотелось закрыть глаза и не открывать, а самое главное, не читать сообщения от Дианы, потому что предчувствие еще никогда не подводило его.
– Да, я тоже скоро буду в самолете. Поэтому сейчас напишу. Пошло оно все. Прости меня, пожалуйста, когда сможешь.
И Диана написала. Написала то, что он никак не ожидал прочесть, но воспринял как данность. Ваня долго смотрел в темноту иллюминатора, считал до ста и обратно и сжимал в руке блокнот. Тот самый, в котором писал новую песню. Настроение было испорчено. О любви не писалось. Теперь он боялся упасть.
Спросите многих людей, какой город является для них городом Любви, и они ответят, что это Париж. Но это не так. Город Любви – это тот город, где ты любишь. Вена осталась в моей памяти, но я ждала еще большего от Москвы.
На Рождество внезапно похолодало, и выпал кристально чистый, похожий на сладкую вату, снег. Он шел и шел, становясь главным виновником заторов на дорогах и задержанных рейсов. А я смотрела и смотрела, как белые хлопья опускаются на лобовое стекло папиной машины, а дворники крутятся в своем ритме уже целую вечность. Мы ехали встречать Софи с вокзала, ее Сапсан должен был примчаться ровно через двадцать минут, а мы ползли в пробке уже час, слушая по радио ужасную попсовую музыку, которую заказывали дозвонившиеся слушатели. Благодаря Ване я научилась отличать хорошую музыку от плохой, так же, как и фотографии. Слушать несколько простых аккордов мне больше не хотелось, поэтому я переключила радиостанцию. Машина наполнилась приятной музыкой, которая переросла во вкрадчивый голос певца, певшего о любви.
Я обрадовалась. Наконец то нормальная песня. Не две ноты и даже не три. Радуйся, мой музыкальный слух! Папа все равно слишком молчалив, слишком не в настроении. Это я заметила еще в тот вечер в Вене, когда вернулась в наш номер. Он сидел на диванчике, закинув ноги на журнальный столик, и слушал в наушниках музыку, грохотавшую так, что я забеспокоилась о состоянии его ушей. Он сказал, что не в настроении, проблемы на работе. И, хотя мы должны были пойти в ресторан вместе, дал мне денег на развлечения на оставшееся время до возвращения в Москву и просто ушел, хлопнув дверью. Если бы в прошедшие часы со мной не приключился Ваня, я бы, наверное, даже обиделась. Но я все еще была под впечатлением от произошедшего. А взрослые, эти странные нервные взрослые, думающие только о работе, остались где-то позади.
– Аня… – начал папа и замолк на некоторое время, чтобы проехать пару метров и опять встать.
– В смысле? – спросила я, пытаясь понять, к чему клонит папа.
– У вас все серьезно? Мне нужно беспокоиться, что я могу стать дедушкой?
– О, Господи, нет! – воскликнула я, укутав в шарф еще и нос.
Вот теперь стало стыдно! С папой на такие темы я, кажется, еще не разговаривала.
– Я не ругаюсь. Я же разрешил тебе переночевать у него. Ты же знаешь, я очень либеральный товарищ. Пойми, я просто должен быть уверен, что Ваня подходит к этому делу серьезно.
– Он подходит серьезно, – быстро проговорила я.
– Хорошо. Вопросов нет. Хотя… – Папа забарабанил пальцами по рулю, и я напряглась. – Есть один. Как ты думаешь, такая любовь, какая у тебя с Ваней, может пройти? Допустим, пройдут годы, и ты вдруг поймешь, что любовь ушла?
– Папа! – Я посмотрела на его профиль. Он глядел прямо перед собой, старательно избегая встретиться со мной взглядом. – Ты же знаешь, я романтична. Как может пройти любовь, если она настоящая? Время не может испортить то, что должно быть вечным.
– Хороший ответ, моя девочка! – Папа улыбнулся, но как-то грустно.
– А почему ты задал этот вопрос?
– Потому что захотелось.
Я прослушала рекламу по радио про дома в Подмосковье и спросила:
– Твоя любовь к маме прошла?
– Нет. – Его голос прозвучал сдавленно. – А как ты думаешь, прошла ли ее любовь ко мне?
– Не прошла. Ты же знаешь, ее любовь очень специфична, – вздохнула я. – Но это не значит, что ее нет. Просто мама такая, какая есть. Не поменяется.
– И когда ты успела стать такой взрослой?
– Уже давно, папа. Уже давно.
– Мне нужно чаще общаться с тобой.
Папа сжал губы так, что они побелели, точно под цвет снегу за окном. По радио опять началось раздражающее тыц-тыц, и я его выключила. Я хотела бы промолчать, но не смогла.
– Да, я это уже слышала. Но общаешься ты чаще с работой.
– Думаешь, я хотел так работать? – В его голосе слышалась печаль, глубокая, проснувшаяся от спячки среди зимы.
– Не знаю. Ты мне ответь.
– Я взрослый, Аня. Я муж и отец. А это значит, что на мне лежат определенные обязанности. Я не могу в один день прийти домой и сказать вам, что уволился и денег не будет. А вы уже привыкли к определенному образу жизни.
Папа отвернулся от меня, насколько это вообще возможно при условии, что мы находились в машине, а он еще и за рулем. А еще он как-то сильно сгорбился.
– Но разве… разве нам нужны такие деньги? Мне не нужны дорогие шмотки или… походы в дорогие рестораны. Счастье не в этом.
– Милая моя, деньги в нашем мире – это все. Ты знаешь, почему я пришел в торговлю?
Я пожала плечами. Не то чтобы я была мала, но меня не вовлекали во взрослые разговоры и споры касательно его работы. Родители решили все сами, без меня и уж тем более без участия сестры. Я лишь помню, что тогда, когда папа поменял работу, наша семья уже начала меняться. Мы переехали в Питер. Не стало больше общих семейных поездок на море к бабушке, мы с папой стали ездить за границу вдвоем. Не было пикников к ближайшим рекам или озерам, зато мне начали позволять покупать красивую и модную одежду, разрешали ходить в кино и в торговые центры, на которые теперь всегда хватало денег. И я оставляла Женю дома все чаще и чаще. Мне было веселее за пределом дома. Если бы я знала, что моей сестре оставалось жить так мало, стала бы я проводить время дома? Не знаю. Потому что, как бы я не любила ее, временами с ней было тяжело. Слишком угнетающая обстановка была в квартире, когда она болела. А мне хотелось веселиться. Мне хотелось, словно ветер, улетать в распахнувшееся окно. Столько было возможностей, столько радости за пределом четырех стен. Даже когда Женя опять попала в больницу из-за очередной болезни, и состояние было очень тяжелым, даже тогда я мало навещала ее.