Анастасия Мандрова – Гори (страница 57)

***

Ваня ударял грушу в спортзале с такой силой, что было видно: он злился. Алекс, полулежа на скамейке, долгое время молча наблюдал за телодвижениями друга, и, когда тот на минуту остановился, чтобы возобновить дыхание, произнес:

– Ты бы осторожнее с руками, а то мы группу так и не соберем… Или ты будешь только петь. Придется искать еще одного гитариста.

– Ты пришел злорадствовать или заниматься?

– Конечно, злорадствовать! Что случилось, брат? – задумчиво обхватив подбородок, серьезным тоном поинтересовался Алекс.

– Я устал, – кратко ответил Ваня и обрушил новые удары на грушу.

– Груша чувствует твою усталость! Ванек, что с тобой?

Ваня остановился и посмотрел на Алекса. Ему этот взгляд совсем не понравился. Он означал от многоэтажного матерного восклицания и до “пропади оно все пропадом”. Парень испытал сильнейшее дежа вю. К сожалению, он был уже знаком с этим взглядом.

– Я устал быть сильным, – сказал Ваня, присаживаясь рядом с другом. Его лицо раскраснелось, а мокрые пряди волос упали на глаза так, что теперь Алексу не было их видно. – Ты знаешь, почему меня зацепила Аня? Нет, внешность тоже сыграла свою роль. Но не это было основным фактором. Она похожа на меня внутри, сломленная, так же, как я. Может, если бы мы были не такими, мы бы даже не взглянули друг на друга. А может, наоборот. Но у меня нет сил ее вытаскивать каждый раз. Я этого и боялся с самого начала. Скорее всего, это минутная слабость. Не знаю…

– Ты – самый сильный чувак, которого я знаю. Ты просто отдохни, отвлекись. Может, тебе чего-то не хватает? Например… – Алекс показал не очень приличный жест, точно показывающий то, чего не хватает Ване в отношениях с Аней, на что получил серьезный толчок рукой и был послан далеко и надолго. – Ладно, ладно. Я пошутил, хотя в каждой шутке есть лишь доля… – Ваня так посмотрел на друга, что тот не договорил. – А что у нее случилось? Не похоже, что она несчастна.

Ваня помотал головой, намекая на то, что не расскажет. И Алекс это принял.

– А что, мы тоже похожи на несчастных?

– В жизни так много дерьма, – Алекс тяжело вздохнул. – И это дерьмо почему-то случается.

– Сашка, как ты живешь?

– В смысле?

– Как ты живешь дальше без Никиты?

– Просто живу. – Алекс пожал плечами. – Мы все как-то живем дальше. Как можем.

– Как можем, – тихо повторил за другом Ваня и задумчиво откинул влажные волосы со лба. – Пойдем репетировать новую песню?

Глава 18

Когда я был маленьким, мой дедушка перед сном рассказывал одну историю о храбром рыцаре, сражающимся с драконами и чудовищами. Я всегда любил слушать истории о борьбе. Чем страшнее, тем интереснее мне было. Но дедушка не заканчивал историю победой над чудовищем. Всегда принц либо спасал, либо находил красавицу-принцессу, на которой впоследствии обязательно женился. И жили они долго и счастливо…

Дедушка говорил, что каждый мужчина в своей жизни обязан найти свою принцессу. Когда с детской непосредственностью я как-то спросил, долго ли искать, дедушка ответил, что всю жизнь. Он искал ее двадцать один год, а потом каждый день напоминал, что моя бабушка не просто женщина, а та самая принцесса, за которую сражаются и побеждают. Я наблюдал их настоящую любовь все свое детство. То, как он смотрел на нее, как не позволял носить тяжелые сумки из магазинов, как дарил ее любимые ромашки чуть ли не каждый день, все это навсегда запечатлелось в моей памяти. Ни разу я не видел, чтобы моя бабушка плакала рядом с дедушкой, он делал все, чтобы она была счастлива. Теперь я наблюдал ее слезы каждый раз, когда приезжал в этот небольшой, пахнущий деревом и сушеными травами, дом. Женщина, всю свою жизнь любившая настоящего рыцаря, была сломлена настолько, что иногда в моей голове проносились нелепые мысли о том, что ее жизнь закончилась с уходом дедушки, а сейчас она просто доживала свой срок, чтобы где-то там, на небе ли, или в другом мире, воссоединиться с ним. И видя ее страдания, я втайне даже от себя, соглашался с этим.

Бабушка теперь глядела на моего отца по-особенному. В ее глазах таилась огромная печаль. Он так был похож на дедушку: его нос, его подбородок, даже родинка на шее была на том же самом месте, что и у дедушки. Я понимал отца, почему так редко он приезжал в этот дом. Видеть собственную мать такой печальной, удовольствие небольшое. С другой стороны, не мне об этом говорить, когда моя собственная мать находилась за тысячи километров от меня, в другом полушарии мира.

– Дима, хочешь еще чаю? – спросила моя бабушка, перекладывая в тарелку отца еще один кусок яблочного пирога.

– У меня завтра телеинтервью, могу в камеру не поместиться. Но… – папа в своей манере послал интервью куда подальше.

– Дима, не ругайся в этом доме! Тем более при Ане.

Аня, сидевшая рядом со мной, хмыкнула. Я мог даже не смотреть на нее, но знать, что ее щеки приобрели розовый оттенок. Эта ее милая привычка краснеть всегда вызывала у меня улыбку.

– Хорошо. Извини, мама.

Папа, кажется, и так сдерживался, чтобы не закурить, потому что курить в этом доме тоже было нельзя. После еще одного бурного вечера, закончившегося страстными криками очередной его поклонницы, я поражался его способности, встать в восемь утра и сесть за руль, чтобы привезти нас на завтрак сюда. Хотя, если подумать, я в принципе, поражался его способностям так много пить, курить и заводить ничего не значащие связи.

– Аня, ты такая прекрасная девушка… и такая худая! Переезжай ко мне, я бы тебя каждый день пирогами своими кормила.

– Ой, спасибо. Это очень мило!

– Бабуль, Ане нельзя столько пирогов. Она – модель.

Я тут же получил шутливый, но слегка болезненный, удар локтем в бок. Аня не слишком оценила мой сарказм.

– Надо же, как история повторяется. – Бабушка бросила многозначительный взгляд на отца. – Но эта история должна быть со счастливым концом.

Несчастливым концом для бабушки была моя мать, бросившая меня на произвол судьбы почти сразу после дедушкиной смерти. А мне от этого ее поступка стало даже легче, потому как рядом со мной мама ощущала всю тягость мира, теперь же она должна быть счастлива в своей солнечной Австралии.

– К черту ее! Дети учатся на ошибках родителей. Мой сын не повторит мою судьбу.

Я бросил взгляд на окно. Смешно. Я в какой-то степени уже повторял. Мой дедушка говорил, чтобы я остерегался дружить с плохими парнями, такими, как мой отец. И я слушался его совета до той самой поры, пока дедушка не оказался погребенным под землю. Разрушительная сила алкоголя и сигарет, смелая и горькая правда, льющаяся из-под микрофона под аккомпанемент гитары и басов, все это расплывалось во мне неиссякаемым источником свободы. Но в свободе была своя горечь: я шел по краю пропасти, не боясь туда упасть. И тем самым плохим парнем, с которым мне нельзя было дружить, оказался я сам.

А еще была скорость, дающая все и не дающая еще больше. Скорость на грани жизни и смерти. И тяга к этому осталась. Запах алкоголя, витающий в воздухе, теперь никак не влиял на меня. Запах сигарет уже несколько месяцев вызывал тошноту. Никакие девушки не были нужны, кроме Ани. Мелочные, эгоистичные, не ценящие ни себя, ни других, они нужны были только для того, чтобы моя тьма была не так страшна в одиночестве. Теперь-то я понял, что все может быть по-другому.

Но мотоциклы… Когда где-то вдали слышится мелодия мотора, мое сердце начинает отбивать свой ритм, который был мне когда-то хорошо знаком. Но я до сих пор не позволяю себе вспомнить до конца. Потому что рядом с безграничной свободой идет смерть. И если раньше она меня не слишком страшила, то теперь мне хотелось жить. Я уже видел смерть очень близко. Мы встречались с ней на одной дороге, но она каким-то чудом обошла меня стороной.

Чтобы забыть все это, я окунулся в мир путешествий и фотографий, дававших несколько иную свободу, но я ее чувствовал. Я начал путешествовать один в позапрошлом году. Конечно, и до этого я бывал в разных странах с родителями. Но все это было не то. Только когда я был один, а за плечами лишь рюкзак с самым необходимым, я был по-настоящему свободен. Я чувствовал ветер, дующий мне в лицо, я ощущал во рту вкус дорожной пыли, и готов был поклясться, что в каждом городе он был разным. В этих городах я чувствовал себя частью чего-то очень важного, потому что видел их изнутри. Я не был обычным туристом. Мне было не интересно смотреть на Эйфелеву башню и Статую Свободы. Я кропотливо разрезал город на части, добираясь до самого сердца, слушая его биение, кожей ощущая его жар, видя его возможности, потому что только таким способом я забывал, что дома меня никто уже не ждал. И я фотографировал. Фотографировал старые заброшенные дома, в которых больше не теплилась жизнь, одиноких бродячих котов, которые были обозлены несправедливой кошачьей судьбой скитаться по улицам в поисках пропитания без чьей-либо помощи. Я фотографировал бушующий океан в лучах закатного солнца, который при желании мог поглотить меня целиком, дремучий лес, в котором можно было затеряться. Но больше всего я любил фотографировать город, освещенный лишь тусклыми фонарями и мерцающими галогеновыми лампочками. Ночью город становился очень честным и открытым. Люди, утомленные рутинной офисной жизнью, выходили на улицы, чтобы общаться с теми, с кем они хотели общаться, целовались с теми, кого хотели целовать. И сразу становилось понятно, что мир крутится не вокруг скучной работы и материальной выгоды, а вокруг эгоистичного стремления человека жить счастливо. Так, как он хочет. Раз за разом я окунался в чужое счастье с головой, чтобы прочувствовать и понять, что я тоже в какой-то степени счастлив.