Анастасия Леманн – Шейх. Цветок пустыни. Предыстория (страница 2)

Он посмотрел на меня — и я увидела в его глазах маму. То же самое: любовь, от которой задыхаешься, и невозможность защитить.

— Я разберусь.

Он не разобрался.

Через неделю они пришли снова. На этот раз — без чиновников. Четверо охранников. Отец вышел к ним с ружьём — старым, дедовским, которое он чистил каждую пятницу, хотя стрелял из него последний раз лет двадцать назад.

Они забрали ружьё. Забрали отца — на трое суток. Вернули его с переломанными рёбрами и бумагой, на которой стояла его подпись.

Согласие.

— Папа...

— Прости, Бэлла. Прости.

Через два дня за мной приехала машина. Та самая, чёрная, с тонированными стёклами.

Отец стоял у порога. Не плакал. Держался прямо, хотя я знала, как ему больно — рёбра, и не только рёбра. Я подошла, обняла его, вдохнула запах глины, чая и того горького мужского одеколона, который он покупал у старого Ибрагима на рынке, — и поняла, что больше этого запаха не будет. Не будет дома. Не будет рынка. Не будет вечерних разговоров за чаем, когда он рассказывал про маму и мы оба делали вид, что не хотим плакать.

— Помни, кто ты, — шепнул он. — Ты дочь Касима. Они могут забрать тебя, но не могут забрать это.

Я села в машину, и дверь закрылась, и окна тёмные — ничего не видно. Только звук: двигатель, песок под колёсами, моё дыхание. И тишина. Такая тишина, какая бывает только в конце.

Дворец я увидела через час. Он вырос из пустыни, как мираж, — белые стены, золотые купола, сады за высокой оградой, фонтаны, и всё это сияло в закатном солнце так, что резало глаза.

Меня провели через длинный коридор — мрамор, зеркала, запах чего-то сладкого и тяжёлого — и оставили в комнате. Она была раз в десять больше нашего дома. Кровать под шёлковым балдахином, ковры, золотая ваза на столике, чьи-то цветы в ней — белые, крупные, без запаха.

Я села на край кровати и положила руки на колени. Руки были чистые — впервые за много лет без глиняной пыли. Меня вымыли, переодели, уложили волосы. Я не сопротивлялась. Зачем? Отца избили за одно слово «нет». Что сделают со мной?

Дверь открылась.

Она вошла так, будто весь дворец принадлежал ей. Собственно, так и было.

Гера.

Первая жена шейха Абдуллы. Мать его законных сыновей — Агзама и Мухамеда. Хозяйка всего, что стояло на этой земле, включая людей.

Высокая, тёмноволосая, с лицом, которое когда-то было привлекательным, а теперь стало чем-то другим — жёстким, вылепленным из воли и ненависти, как из гипса. Глаза — чёрные, без блеска. Рот — тонкая линия, которая, казалось, никогда не знала улыбки.

Она остановилась посреди комнаты и осмотрела меня — медленно, сверху вниз, как покупатель осматривает товар, который ему навязали.

— Значит, ты.

Не вопрос. Констатация. Я — та самая. Новая девка мужа.

— Встань, когда я с тобой разговариваю.

Я встала. Не потому что боялась, — я ещё не знала, насколько нужно бояться Геру. Встала, потому что ноги сами подняли меня — рефлекс: когда в комнату входит хищник, ты встаёшь.

— Тебе повезло, — Гера обошла меня по кругу, — что у моего мужа короткая память. Через месяц он о тебе забудет. Они все забывают. До тебя были другие. После тебя будут другие. Ты — никто. Запомни это.

Я молчала. Смотрела на белые цветы в вазе — бездумно, чтобы не смотреть ей в глаза.

— Правила: ты не выходишь из своих покоев без разрешения. Не заговариваешь с моими сыновьями. Не появляешься в моей части дворца. Еду тебе будут приносить. Если понадобишься шейху — за тобой пришлют.

Она остановилась передо мной.

— Ты поняла?

— Я поняла.

— Вот и умница.

Она развернулась и пошла к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь.

— Одна ещё здесь была. Танцовщица. Красавица. Три месяца продержалась. Потом решила, что она особенная. Что шейх её любит. Знаешь, где она сейчас?

Молчание. Гера обернулась, и в её глазах я увидела то, чего не хотела видеть, — удовольствие. Чистое, незамутнённое удовольствие от чужого страха.

— Нигде.

Дверь закрылась. Я осталась одна в этой комнате, которая стоила больше, чем весь наш дом, и вся наша деревня, и вся моя прежняя жизнь — простая, бедная, с глиняной пылью на руках и папиным запахом на шее.

Я села обратно на край кровати и положила руки на колени. Чистые руки. Без пыли. Без дома. Без всего.

Только я. И эта клетка из мрамора и золота.

ГЛАВА 2.

Первый месяц я считала дни. Чертила ногтём на обратной стороне зеркальной рамы — маленькие насечки, по одной на каждый день. К концу месяца рама была вся в царапинах, и я перестала считать, потому что поняла: отсюда не считают дни. Здесь дни считают тебя.

Зарема появилась на четвёртый день.

Она пришла с подносом — чай, лепёшки, мёд, — поставила его на стол и посмотрела на меня так, что я впервые за четыре дня почувствовала, что меня видят. Не оценивают, не осматривают — видят.

— Ты совсем не ешь, — она кивнула на нетронутую еду с прошлого раза. — Голодовка?

— Нет аппетита.

— Аппетит — роскошь. Здесь себе такое не позволяют. Ешь, пока дают.

Она села рядом на край кровати — без приглашения, без разрешения, просто села, как садятся рядом с человеком, которому плохо.

— Меня зовут Зарема. Я здесь давно. Очень давно.

— Как давно?

— С пятнадцати лет. Сейчас мне тридцать шесть. Считай сама.

Двадцать один год в этих стенах. Я посмотрела на неё — тёмные глаза, худое лицо, руки в мозолях. Ни украшений, ни яркой одежды. Служанка. Но что-то в ней было от тех людей, которые не гнутся — они ломаются или стоят, но не гнутся.

— У тебя красивое имя, — она протянула мне лепёшку. — Бэлла. Откуда?

— Мама назвала. Она любила итальянские имена. Читала книги.

— Грамотная была?

— Самая грамотная в деревне. И самая красивая.

Зарема помолчала.

— Тебе здесь не понравится. Но выжить — можно. Если делать три вещи: есть, молчать и не злить Геру.

— А если она сама злится? Без моей помощи?

Зарема посмотрела на меня — и впервые я увидела на её лице что-то похожее на улыбку.

— Тогда прятаться.

Так началась наша дружба. Единственная настоящая вещь в этом дворце — где всё было дорогим, но ничего не было настоящим.

Зарема приходила каждый день. Приносила еду, новости, а иногда — просто себя. Садилась рядом и молчала, и это молчание стоило больше любых слов, потому что в нём не было ни жалости, ни осуждения, — только присутствие.

Она рассказала мне про дворец. Про шейха — он не жестокий, нет. Хуже. Он равнодушный. Для него люди — функции: Гера управляет домом, сыновья продолжают род, наложницы украшают вечера. Всё расставлено по полкам, как в лавке.

— А я — какая полка?

— Верхняя. Пока ты свежая и молодая. Потом сдвинут ниже. Потом — уберут в кладовку. Так было со всеми до тебя.