Анастасия Леманн – Шейх. Цветок пустыни. Предыстория (страница 3)

— Сколько их было?

— Четыре. Последняя — Лейла. Та, про которую Гера тебе говорила.

— Что с ней случилось?

Зарема отвернулась к окну. Долго молчала.

— Лейла решила, что шейх её любит. Начала вести себя как хозяйка. Надела украшения Геры. Вышла к гостям в парадном зале.

— И?

— На следующий день её не стало. Шейх спросил за завтраком — где Лейла? Ему ответили — уехала. Он кивнул и попросил ещё чаю.

Тишина.

— Она умерла?

— Я не знаю. Может, её увезли. Может — нет. Здесь не задают таких вопросов, Бэлла. Здесь вообще лучше не задавать вопросов.

Я посмотрела на белые цветы в вазе — они уже завяли, лепестки свернулись, и никто не пришёл заменить их. Вот и я. Цветок в вазе. Пока свежий — стоит. Потом — выбросят.

Только я не собиралась вянуть.

Через две недели Гера нанесла первый удар.

Я поняла это не сразу. Сначала показалось — совпадение: еду принесли позже обычного, и она была холодной. Потом — платье, которое мне выдали для визита шейха, оказалось порванным по шву. Потом — служанка, которая убирала мою комнату, «случайно» облила водой подушки.

Зарема качала головой.

— Это её метод. Она не нападает в открытую. Она изводит. По капле, по мелочи. Пока ты не сломаешься сама.

— А если не сломаюсь?

— Тогда она найдёт другой метод.

Я не сломалась. Ела холодную еду и не жаловалась. Зашила платье сама — папа научил меня шить, он чинил тюбетейки для всей деревни. Перевернула подушки мокрой стороной вниз и легла спать.

Шейх пришёл на третьей неделе. Без предупреждения — просто открылась дверь, и он вошёл. Высокий, пахнущий сандалом и чем-то горьким, с усталыми глазами.

Он сел в кресло, не глядя на меня. Долго молчал. Потом:

— Как тебя зовут?

Он забыл. Или не знал. Для него я была просто «та, с рынка».

— Бэлла.

— Красивое имя. Не наше.

— Мама любила итальянские имена.

Он впервые посмотрел на меня — с любопытством, как смотрят на собаку, которая вдруг заговорила.

— Ты грамотная?

— Я умею читать и писать на трёх языках. Арабский, английский, русский. Мама научила.

Пауза. Что-то мелькнуло в его пустых глазах — не интерес, нет. Удивление. Он не ожидал, что девушка с рынка умеет читать.

— Русский — зачем?

— Мой брат живёт в России. Мы переписываемся.

Он встал. Подошёл к окну, посмотрел на сад.

— Здесь тебе будет хорошо. Здесь всё есть — еда, одежда, тепло. Тебе не придётся торговать на рынке.

Я промолчала. Он ждал благодарности, и мне следовало её изобразить — это было бы умно, это было бы безопасно. Но я не смогла. Слова застряли в горле, потому что за ними стояло лицо отца с переломанными рёбрами.

— Спасибо, — всё-таки выдавила я.

Он кивнул и ушёл. Не прикоснулся ко мне. Даже не подошёл. Просто — пришёл, посмотрел, ушёл. Как проверяющий в магазине: товар на месте, можно ехать дальше.

Когда дверь закрылась, я легла на кровать и долго смотрела в потолок, расписанный золотыми звёздами. Где-то за стеной Гера, наверное, уже знала, что шейх приходил. И считала минуты. И планировала.

А я лежала и думала о том, что мне девятнадцать лет, что я в тюрьме из мрамора, что мой отец сломлен, мой брат далеко, и единственный человек, который относится ко мне по-человечески, — это служанка, которая сама двадцать один год живёт в этих стенах.

И ещё я думала: надо выжить. Не сломаться. Не завянуть. Я дочь Касима. Они могут забрать меня, но не могут забрать это.

Не могут.

ГЛАВА 3.

Я узнала, что беременна, на исходе третьего месяца во дворце. Не от врача — от Заремы. Она посмотрела на меня за завтраком, когда я в третий раз отставила чашку с чаем, побледнев от одного его запаха, и тихо, без единой лишней интонации:

— Тебя тошнит по утрам уже неделю. Когда были последние дни?

Я замерла с лепёшкой в руке. Начала считать в голове — и не смогла. Не помнила. С тех пор как я здесь, время стало вязким, бесформенным, и дни сливались друг с другом, и я не считала ни дни, ни циклы, ни вообще ничего.

— Давно, — призналась я. — Не помню.

— Значит, давно. Значит, то, о чём я думаю.

Шейх приходил ко мне три раза за эти месяцы. Молчаливо, коротко, без нежности — так выполняют обязанность, не более. Я лежала и смотрела в потолок с золотыми звёздами и ждала, пока он уйдёт. Он уходил. Мы ни разу не поговорили до или после. Просто — функция. Полка в лавке.

И вот — результат.

Зарема привела пожилую женщину в чёрном — дворцовую повитуху. Та пощупала мой живот сухими тёплыми ладонями, заглянула в глаза, пересчитала что-то на пальцах.

— Три месяца. Может, чуть больше. Мальчик или девочка — рано говорить. Но ребёнок крепкий.

Ребёнок. Крепкий. У меня внутри.

Зарема отпустила повитуху и села рядом. Взяла меня за руку — впервые за всё время прикоснулась. Её ладонь — тёплая, шершавая, живая.

— Бэлла. Послушай меня. Это меняет всё. И к лучшему, и к худшему.

— К лучшему — потому что?

— Потому что мать ребёнка шейха — под защитой. Тебя не тронут, пока ты носишь его наследника. Это закон, который даже Гера не посмеет нарушить.

— А к худшему?

Зарема помолчала.

— Потому что, если родится мальчик, Гера увидит в нём угрозу. Её сыновья — Агзам и Мухамед — наследники. Третий сын, от другой женщины... Это война, Бэлла. Настоящая.

Я положила руку на живот. Там ничего не чувствовалось — ещё рано. Но я знала: он там. Живой. Мой.

— Я его защищу.

Зарема сжала мою руку крепче.

— Я тебе помогу.

Шейх узнал о беременности на следующий день. Я не видела, как он принял новость, — Зарема рассказала. По её словам, он выслушал, кивнул и велел перевести меня в более просторные покои. Ни радости, ни разочарования — всё та же пустота. Ещё один факт в реестре: наложница беременна. Записать, пометить, перевести в другое крыло.

Конец ознакомительного фрагмента.