Анастасия Леманн – Шейх. Цветок пустыни. Предыстория (страница 1)

Анастасия Леманн

Шейх. Цветок пустыни. Предыстория

ПРОЛОГ.

Музыка звучала так, будто её не играли, а выдыхали — из самой земли, из раскалённого воздуха, из всего, чем жила эта деревня в тот вечер. Бубен, струны ребаба и чей-то хриплый голос, уносивший мелодию выше крыш, выше пальм, туда, где небо уже наливалось густым фиолетовым цветом.

Я танцевала.

Босые ноги на тёплом камне, подол платья взлетает и опускается, и мне двадцать лет, и у меня есть сын, и в этот вечер мне не нужно ничего, кроме этого — кружиться, чувствовать музыку всем телом, видеть, как Зарема покачивает на руках моего мальчика, а он хлопает в ладоши и смеётся, широко раскрыв рот, в котором уже четыре молочных зуба.

Амир. Моё солнце. Мой единственный свет в этом мире, где света для меня осталось до обидного мало.

Я кружилась, и женщины вокруг хлопали в такт, и старая Фатима, которая помнила ещё мою мать, притопывала ногой и одобрительно кивала — мол, хороша, девочка, хороша, как мать твоя была хороша, — и я ловила этот взгляд и кружилась сильнее, потому что здесь, в деревне, на празднике урожая, я на несколько часов переставала быть наложницей шейха Абдуллы. Здесь я была просто Бэллой. Дочерью ремесленника Касима. Сестрой Дмитрия — того самого Дмитрия, который уехал в Россию и писал мне письма, всё реже и реже, всё короче и суше.

Зарема поймала мой взгляд и улыбнулась. Амир на её руках запрокинул голову и рассмеялся — этим заливистым, совершенно бессмысленным младенческим смехом, от которого у меня каждый раз что-то переворачивалось в груди. Я протянула к нему руки, и Зарема передала мне сына, и я закружилась с ним — осторожно, прижимая его к себе, а он вцепился в мои волосы и продолжал хохотать.

— Бэлла, хватит, уронишь! — Зарема сделала шаг ко мне, но я только покачала головой.

— Не уроню. Никогда.

Я прижала его крепче и замедлилась, и музыка тоже стала тише, словно подстроилась под нас, и в этот момент мне показалось, что всё будет хорошо. Что я справлюсь. Что Гера — далеко, что шейх забыл обо мне на сегодня, что этот вечер принадлежит только нам.

А потом я увидела их.

Двое мужчин у дальней стены. Не из деревни — одежда другая, слишком дорогая для этих мест. Стояли неподвижно и смотрели на меня. Не на праздник, не на танцующих женщин — на меня. Один из них поднёс к уху телефон, не отрывая взгляда.

Музыка продолжала играть, но я уже не слышала её. Внутри что-то оборвалось — тот хрупкий, стеклянный покой, который я собирала по кусочкам весь этот вечер.

— Зарема.

Она мгновенно оказалась рядом. Двадцать лет разницы между нами, но двигалась Зарема так, словно ей не сорок, а восемнадцать, — быстро, бесшумно, точно.

— Вижу. Люди Геры.

Два слова. Мне их хватило.

Я перестала танцевать, прижала Амира к себе и пошла к дому Фатимы, не оглядываясь. Сын почувствовал перемену — перестал смеяться, притих, уткнулся мне в шею. Он всегда чувствовал. С первого дня, с первого вздоха. Мы были связаны так крепко, что иногда мне казалось — он слышит мои мысли.

— Мой принц, — шепнула я ему в макушку. — Всё хорошо. Мама рядом.

За спиной продолжала играть музыка, и женщины танцевали, и Фатима притопывала ногой, и всё это было уже не моё. Уже — чужое. Праздник закончился. Для меня он закончился ровно в тот момент, когда я увидела эти глаза у стены.

Они нашли меня. Снова.

И значит, пора возвращаться в клетку.

ГЛАВА 1.

Три года назад всё было по-другому.

Три года назад я не знала ни слова «наложница», ни запаха дворцовых благовоний, ни того, как звучит голос мужчины, которому ты принадлежишь, но который не принадлежит тебе. Три года назад я торговала на рынке отцовскими кувшинами — расписными, глиняными, с тонким орнаментом, который папа выводил кисточкой из верблюжьего волоса, — и мне казалось, что это и есть жизнь: утро, рынок, жара, пыль, запах специй с соседнего прилавка и мамина шаль на плечах, хотя мамы уже три года как не было.

Мне только исполнилось девятнадцать. Для нашей деревни — уже поздно, пора замуж, соседки шептались, отец отмахивался. Он не хотел меня отдавать. Я вела дом, считала деньги, торговала лучше любого мужчины на этом рынке и, что самое главное, — я была похожа на маму. Так сильно, что отец иногда замирал на полуслове, глядя на меня, и в его глазах стояло то, что я не могла ни назвать, ни утешить.

В тот день на рынке я спорила с толстым Юсуфом из-за места.

— Бэлла, ты своими кувшинами мне всю торговлю перекрыла! Сдвинь прилавок!

— Юсуф, если бы ты продавал что-нибудь стоящее, тебе бы не мешал мой прилавок. А за твоими горшками и так никто не приходит — хоть посередине площади встань.

Он раздулся, как лягушка, и собирался ответить, но замолчал. Уставился куда-то мне за спину с таким выражением, словно увидел самого пророка в белых одеждах.

Я обернулась.

Чёрный автомобиль с тонированными стёклами стоял у края рыночной площади. Таких здесь не бывало — длинный, сияющий, до неприличия дорогой. Рядом — двое в одинаковых тёмных костюмах, с рациями. Охрана.

А между ними — мужчина.

Ему было за сорок, может, ближе к пятидесяти. Высокий, седой на висках, с аккуратной бородой и глазами, которые я запомнила навсегда — не потому что они были какими-то особенными, а потому что в них не было ничего. Совсем ничего. Как в витрине: чисто, дорого, пусто.

Он смотрел на меня.

Юсуф исчез. Растворился, как сахар в чае, — только что раздувал щёки, и вот уже нет его. И не он один: весь ряд притих, люди отводили глаза, кланялись, пятились.

— Чья дочь? — негромко спросил мужчина, обращаясь к одному из охранников.

Тот наклонился к кому-то из местных, шепнул что-то, выслушал ответ, вернулся.

— Касим-ремесленник. Вдовец. Эта — старшая, Бэлла.

Мужчина кивнул — одним коротким движением. Так кивают, когда выбирают товар: этот, заверните.

Вечером к нам пришли.

Отец сидел за столом, перед ним стояли два его лучших кувшина — с золотой росписью, которые он не продавал никому. Мы пили чай, я рассказывала ему про Юсуфа, он смеялся, и это было так хорошо, так спокойно, что когда в дверь постучали, я решила — сосед пришёл за солью.

Вошли трое. Тот самый охранник с рынка и двое в длинных белых одеяниях — чиновники или кто-то из дворцовых. Отец поднялся медленно, как старик, хотя ему не было и пятидесяти.

— Касим, мы от шейха Абдуллы.

Шейх Абдулла. Я слышала это имя сотни раз — так произносили его в деревне: полушёпотом, с опаской, с тем почтением, в котором страха было больше, чем уважения. Властелин этих земель, хозяин дворца за дюнами, человек, от чьего слова зависело всё — от цен на воду до того, кто будет жить, а кто нет.

— Шейх заметил вашу дочь на рынке. Она произвела впечатление.

Отец молчал. Я видела, как на его шее напряглась жила — тонкая, синяя, пульсирующая.

— Что это значит?

— Это значит, что шейх хотел бы видеть её при дворе.

Пауза. Отец взял кувшин — тот, с золотой росписью. Повертел в руках. Поставил обратно.

— Нет.

Чиновник переглянулся с охранником. Ни удивления, ни злости — они ждали такого ответа.

— Касим, шейх — щедрый человек. Ваш долг за воду и землю...

— Я сказал — нет.

— ...будет прощён полностью. Кроме того, ваш младший сын получит место при дворце, образование...

— У меня нет младшего сына. Есть дочь. И она никуда не поедет.

Охранник сделал шаг вперёд.

— Касим, пожалуйста. Не усложняй.

Я стояла у стены и смотрела на отца. Он стоял перед ними — невысокий, сухой, с руками в глиняной пыли — и не отступал. Мой отец. Единственный человек, который любил меня без условий, без торга, без «если».

Они ушли. Отец сел за стол и долго молчал, держа кувшин обеими руками. Потом тихо, не глядя на меня:

— Уезжай к Дмитрию. В Россию. Завтра.

— Папа...

— Бэлла, послушай меня. Один раз послушай и не спорь. Если шейх чего-то захотел — он это получит. Вопрос не в том, заберут тебя или нет. Вопрос в цене. Уезжай, пока я ещё могу тебя отправить.

— А ты?