Анастасия Королева – Хозяйка старой хижины (страница 4)

Звучит… Неприятно. И дело вовсе не в том, что я имела что-то против статуса «мамы». Мне было неприятно от того, что я вновь загоняла Элис в рамки, теперь уже насквозь пропитанные ложью. Но другого выхода у нас нет.

Дом я закрываю и ключ беру с собой. А вот козу на рынок я брать не планировала, вот только кто из этих двоих заговорщиц собирался считаться с моим мнением? Правильно, никто. Поэтому из закутка, где и располагался дом Зарины, мы выходим развесёлой компанией – я, Элис и коза.

В деревне этой была одна улица – широкая, утоптанная что ногами жителей, что скотом, что повозками. По ней мы и идём. Элис смотрит по сторонам, но делает это украдкой, чтобы никто-то её интереса не заметил. Но замечать некому. Улица подозрительно пуста и не видно ни людей, ни кур вездесущих, ни прочей живности.

Впрочем, подходя к рыночной площади, что располагается аккурат в центе деревеньки, мы слышим гомон голосов. Одни кричат громче, другие тише, но при этом все – очень-таки возмущённо.

Останавливаюсь, испугавшись сама не знаю чего. И за рукав платья хватаю Элис, чтобы и она остановилась. Но девочка никуда и не спешит – быстро прячется за мою спину и вцепляется ручками в рубашку. Коза и та замирает, и оглядывается на нас, будто совета спрашивает, что ей делать дальше.

Если бы я знала… Мне все дни казалось, что стоит нам оказаться в богами забытой деревне, на окраине королевства, как все кошмары закончатся. Не нужно будет думать о том, что кто-то идёт по нашему следу, и оглядываться здесь без надобности. В моих воспоминаниях был идеальный садик перед домом и улыбающееся лицо Зарины, которая протягивала мне на морщинистой ладони яблоко, величиной едва ли ни с мою голову. И люди, что жили в деревне, представлялись мне теми, кому нет дела ни до пришлой девахи, ни до девочки, рядом с ней. Нет, любопытство взяло бы верх, вот только узнавать о нашем прошлом, вот так, чтобы всерьёз, никто бы ни стал. Поговорили бы и отстали.

Теперь же, сборище это… По какому поводу? И так ли безопасно показываться нам на глаза?

Долетает недовольное:

– Вот ещё! И так обираете нас до нитки!

И всё стихает. Даже ветер, едва трепавший туго заплетённую косу, и тот замирает, боясь разогнать горячий от солнечных лучей воздух.

– А ты не перечь мне, – писклявый голос роняет ответ и толпа, молчавшая вроде бы, вновь взрывается криками, свистом и осязаемым недовольством. Их перекрикивает грозное: – Цыц! Молчать я сказал! У меня приказ…

Визгливый голос тонет в волне гомона. И я уже решаю развернуться и бежать обратно, в объятья старого дома, как за спиной раздаётся спокойный мужской голос:

– Да вы не бойтесь, они сейчас поголосят и разойдутся.

Оборачиваюсь и встаю стеной между незнакомцем и Элис так быстро, что меня слегка ведёт в сторону. Да и взгляд сфокусировать получается не сразу. Потом вижу перед собой мужчину. Высокого, плечистого, внушающего одной своей массивной фигурой страх. Но глаза у него ясные, как летнее небо, и улыбка мягкая, располагающая, что никак не сочетается с внешностью. Молчу оттого, что слов подходящих не находится. Но на выручку мне приходит всё та же рогатая проказница. Она делает шаг вперёд, теперь уже меня собой закрывая, и возглашает высокомерно:

– Ме-е-е!

При виде козы, незнакомец хмурится и раздражённо ведёт плечами. А потом спрашивает:

– Ты-то, зараза упрямая, откуда здесь взялась?

Глава 6

С характеристикой, которой мужчина наградил нашу рогатую сопровождающую, я мысленно соглашаюсь. А потом спрашиваю, потому что понимаю, что Белянка в принципе ответить на вопрос не может, даже если очень захочет, да и узнать мне нужно:

– Простите, а вы не скажете, что здесь происходит?

Голоса за спиной то затихают, то вновь набирают силу.

Незнакомец перестаёт сверлить недовольным взглядом животинку и хмуро бросает:

– Отчего не сказать? Скажу. Наместник опять налоги новые ввёл, вот народ и взбеленился. Вы не бойтесь, минут через пяток всё стихнет и сможете купить, что вам надо.

Он замолкает, вновь смотрит на козу и спрашивает:

– Позвольте спросить, а эта бестолочь как к вам прибилась?

Белянке такое обращение приходится не по душе, и она наглядно решает показать, что никто-то не имеет права называть его всякими непотребными словами. Выступает вперёд, опускает голову и угрожающе идёт на незнакомца. Тот, судя по кислой улыбке, вовсе её не боится, но и связываться не желает – себе дороже.

Неожиданно Элис выбегает из-за моей спины, встаёт перед своей подругой и произносит со злостью:

– Она не бестолочь! Она хорошая!

Нет, то ли дело в деревенском воздухе, то ли в животинке этой, но девочка ведёт себя иначе. Никогда на моей памяти она не смела никому перечить, и уж тем более говорить вот так, со злостью. Элис воспитывали, как истинную леди, и ей она и была. До последнего времени…

Удивительно, но мужчину такое заступничество веселит. Он перестаёт хмуриться, улыбается, широко, по-доброму, от чего лучики морщинок собираются у глаз, и присаживается, чтобы оказаться на одном уровне с собеседницей. А потом говорит, кивая на притихшую козу:

– Хорошая, конечно, но упрямая, страсть, постоянно сбегает.

Элис тушуется, оглядывается на меня. Я вижу, как она краснеет, а потом тихо, так что я с трудом её слышу, спрашивает:

– Так она ваша?

Мужчина кивает и признаётся:

– Моя, но от неё больше вреда, чем пользы, поэтому я не очень-то её искал. Захочет – сама придёт.

За спиной затихают возмущённые голоса.

– Я же говорил, – незнакомец поднимается, подмигивает мне, от чего уже я едва не краснею, и спрашивает: – А вы чьи будете? Или проездом?

Вопрос закономерен. И прост. Но я не сразу нахожусь, что сказать, и, кажется, краснею всё же. Но не от стыда, а от страха. Не знала, что и такое возможно. Зачем-то поправляю растрепавшиеся волосы, будто жест этот может подарить толику уверенности, а потом говорю, сбиваясь и заикаясь:

– Я… племянница… Зарины. Мы с дочерью приехали к ней, и…

Улыбаться незнакомец перестаёт. Глаза заволакивает льдом, который он и не думает скрывать:

– Не та ли племянницу, которую она ждала-ждала, да так и не дождалась? – в его словах пренебрежение и какая-то брезгливость даже. И я чувствую себя виноватой, хотя ничего не могла сделать. И вины моей здесь нет. И… Я сожалею, что не успела.

– Та, – роняю тихо, но взгляд не опускаю. Зарина знала, что если бы я могла, я бы приехала. Так сложились обстоятельства. А остальным знать не нужно. И осуждения я не потерплю.

– М-м-м, – мужчина кивает, да так снисходительно, что теперь уже я вспыхиваю от злости. Но гашу её быстро, потому что… Давно не маленькая, чтобы поддаваться эмоциям. И…да, у меня были идеальные учителя. Страшно идеальные.

– Простите, – выпрямляю спину, чуть приподнимаю голову. – Нам пора.

Элис понимает меня без слов. Подходит быстро и хватается за мою руку своей ледяной ладошкой. Ничего. Всё хорошо. Нам бы только провианта закупить, да домой вернуться.

Белянка за нами не идёт. И я не знаю, тому виной хозяин, который её уводит, или упрямица попросту не жалует людные места.

Нас замечают. Оглядываются. Показывают пальцем, не стесняясь, вовсе не заботясь о приличиях. И малышка жмётся ко мне ближе, будто боится, что любопытствующие вдруг накинуться на нас. Я и сама трушу, но коротенькая перепалка с незнакомцем придаёт уверенности, которая всё ещё бродит в крови.

Мы подходим к первой лавке, где на широкой скамье выставлены холщёвые мешки с крупами и мукой. Я смотрю на товар, принюхиваюсь, чтобы плесенью не несло, и спрашиваю коренастого мужчину с изъеденными сединой волосами, что разглядывает меня с любопытством:

– Добрый день! Сколько у вас мешок муки стоит?

Мужчина оживает, подходит к нам ближе. Походка у него странная, будто бы он на коне верхом всю жизнь катался, и вот сегодня, совершенно случайно ногами земли коснулся. Да и наряд непривычный – кафтан ярко-зелёный, а под ним шаровары жёлтые. И шапочка на голове маленькая, остроконечная, что лишь каким-то чудом держится на макушке.

Прежде чем ответить, смотрит на меня оценивающе, будто прикидывая – любопытства ради интересуюсь или и впрямь купить чего хочу. Потом его взгляд падает на поясную сумку, что слегка топорщится от монет и улыбается заискивающе:

– Тебе за серебрушку отдам, красавица.

Хочется скривиться от такого обращения, но я удерживаю вежливую полуулыбку:

– Серебрушку – это за какую? – поочерёдно показываю сначала на ржаную, потом на пшеничную. – За эту, или эту?

Он смеётся и смех его резок:

– Кто ж тебе за серебрушку белую продаст?

Хмурюсь и делаю шаг в сторону. Потому что перед тем, как в деревне оказаться, мы не одну станцию проехали. Где и рынки встречались, и ярмарки. С ценой я загодя ознакомилась, чтобы вот так, не попасть впросак. Да и не было у меня столько денег, чтобы с лёгкостью ими направо и налево разбрасываться.

– Спасибо, – бросаю вежливо и уже собираюсь идти дальше, как мужчина с неожиданной прытью оказывается рядом и за руку меня хватает. Чужой запах окутывает, словно покрывало, наваливается, мешает мыслить здраво. А горячие пальцы кажутся липкими от пота… Я дёргаюсь и чувствую страх, что расползается по телу.

– Куда же ты, красавица, – он дышит на меня, намеренно подступая ближе. – Можно же поторговаться.