Анастасия Королева – Хозяйка старой хижины (страница 15)

Встаю тихонько и иду на кухню. Ночью Элис ни разу не просыпалась, да и Белянка, измученная родами и новыми для неё материнскими обязанностями, не шалила, а тихонько спала в отведённом для неё и Грома уголке.

Козлёнок, завидев меня, неуклюже припадает на передние ножки, смешно оттопыривая зад и виляя коротким хвостиком, прямо как собака. Блеет громко, под стать своему имени, за что тут же получает тычок в бок от матери. Оглядывается на неё, обиженно сопит, но повторяет уже тише:

– Ме-е-е.

Присаживаюсь рядом с ним, глажу между смешных обвисших ушей и спрашиваю:

– И как вам спалось?

Конечно, он не отвечает, забавно склоняя голову набок – слушает мой голос. А вот Белянка, поднимаясь и встряхиваясь, важно произносит:

– Ме-ме!

Всё с вами ясно. Осторожно глажу новоявленную мамочку, и что удивительно, она эдакой вольности вовсе не чурается, напротив, довольно щурит глаза. Похоже, мы вполне сможем быть хорошими друзьями.

Иду на кухню в сопровождении уже двоих подопечных, присаживаюсь к столу и смотрю в окно. Надо бы посчитать те средства, что у нас имеются и, исходя из цен, определиться, на сколько нам их хватит.

Не откладываю дело в долгий ящик. Иду к шкафчику, где спрятала монеты и заодно беру бумаги, оставленные Зариной – надо ознакомиться с дарственной.

Радует, что с завещанием всё в порядке. Всё чин по чину – и даты проставлены, и подписи и дом указан, в дар передающийся. С документами я умела обращаться. Этому нас тоже научили, потому что перед каждым выходом в свет мы подписывали договоры – мадам Жозель уж очень не любила, когда ломали её куколок, и пыталась обезопасить нас таким образом.

Бумаги откладываю в сторону и принимаюсь считать монеты. Сотня золотом и пятьдесят серебром. Не густо, тем более, если учесть, что в прошлый раз мы потратили десять золотых. Естественно, что муки и круп нам хватит надолго, а вот мясо, что так необходимо Элис, и молоко, и яйца, и другие мелочи… Вещи, опять же. С собой мы привезли лишь самое необходимое, при том совершенно не рассчитанное на прохладные вечера, и если себе, опять же, я могу подобрать что-то из вещей Зарины, то Элис…

Тяжело вздыхаю и смотрю в окно. Это я ещё не знаю, сколько нам придётся прожить здесь. Вот бы придумать что-то, что могло бы приносить нам прибыль.

Перевожу взгляд на Белянку и с грустной улыбкой говорю:

– Да уж, как бы не было прискорбно это признавать, а Криспиан прав – сложно нам придётся.

Коза возводит глаза к потолку и фырчит недовольно, вот только выразить свои чувства не успевает. Мы слышим с ней робкий стук, а после ещё один. Спешно прибираю монеты и прячу их на полочке, за пустой жестяной баночкой.

Неужели Криспиан решил поработать в такую рань? И чего ему дома не сидится? Вчера же я ясно дала понять, что не намерена удовлетворять его любопытство, и уж тем более не намерена просить помощи. Достаточно того, что он сам приходит и помогает, и… заботится, и… вообще.

Вдруг становится стыдно. Это же получается, что я неблагодарная нахалка? Человек тратит силы, собственное время, а я…

Из дома выхожу с твёрдым намерением прояснить некоторые моменты, и, возможно, даже извиниться за свою резкость, но подходя ближе, по звуку понимаю, что что-то не так. Если вчера топор в руках Криспиана издавал монотонный стук, то сейчас стук ломается, застывает, кажется неуверенным.

Захожу за угол и вижу с топором в руках вовсе не Криспиана, а Юджина – забавного мальчика, считающего себя взрослым. Он вскидывает рукоять, ловит равновесие, прицеливается, но когда опускает топор, бревно не разлетается на две части, как это получалось у Криса. Топор вовсе застревает в древесине и чтобы его вытащить, мальчишке приходится упереться одной рукой в бревно.

Он дёргает его раз, другой, третий, после же теряет равновесие и шлёпается на землю, при этом болезненно вскрикнув:

– Ай!

Забываю про всё на свете и бегу к нему. Топор остался у него в руках, и он мог распороть себе ногу, или руку, или…

Падаю перед ним на колени, осматриваю. Вроде бы цел, крови нет. Встречаюсь с ним взглядом, и его лицо заливается краской. Он смущён и не знает, куда себя деть. Пытаюсь разрядить обстановку:

– Доброе утро, Юджин! Не ушибся?

Он проводит рукавом под носом, и от этого беззащитного, детсвого жеста, становится его ещё жальче. Но если покажу ему свои чувства – покраснее больше. Поэтому поднимаюсь и подаю ему руку. Смотрит на неё, видимо решая, насколько невежливым будет его отказ, после же вздыхает и принимает помощь.

– Доброе утро, – бурчит себе под нос. Переводит взгляд на не расколотое бревно и зло сводит брови, будто это деревяшка виновата в его неприглядном положении.

С трудом сдерживаю улыбку и спрашиваю:

– А что ты здесь?

Опускает топор, рассеянно ерошит волосы и машет в сторону:

– Да телегу пришёл забрать, и эта, увидал дрова. Подумал, что и с этим смогу помочь.

К концу фразы голос его становится совсем тихим, так что я лишь догадываюсь, каких усилий ему стоит держать лицо.

Смотрю на пару поленьев, которые он разбил, потом на него. Вздыхаю:

– Пойдём, – тяну за рукав, чтобы он не подумал сбежать, – я лучше накормлю тебя завтраком.

Глава 17

Элис спит и не просыпается, даже когда мы входим на кухню и тихонько переговариваемся между собой. Белянка да и Гром крутятся тут же, пихая везде свои любопытные носы. И если у козы это получается даже с некоторым пиететом, то действия малыша совершенно беспардонны и безумно неуклюжи. Ножки всё ещё не очень ему подчиняются, и порой живут собственной жизнью.

– Что любишь? – спрашиваю, ловя рассеянный взгляд мальчишки.

Сегодня на нём всё та же рубаха и те же штаны с заштопанной кое-как штаниной. Но вещи чистые – от них пахнет мылом и совсем немного потом.

Юджин замирает, прищуривается и смотрит на меня, будто я чудище какое, неизвестное природе. Тушуется и ведёт широкими плечами:

– Да всё, что можно съесть.

Хороший ответ. Практичный.

Хмыкаю и застываю на несколько секунд. Думаю. Разочарованно вздыхаю – и почему я не догадалась купить молока? Сейчас бы можно было и кашу сварить, и блинчики развести, или оладья какие-нибудь.

Единственный вариант – омлет. Берусь готовить его.

Чтобы Юджин не сидел без дела и не чувствовал неловкость, привлекаю его к труду. Вручаю разбитые яйца и велю хорошенько взбить. Не отказывается, напротив, с энтузиазмом принимается за работу. От усердия прикусывает кончик языка и кажется в этом момент таким милым, и совершенно не взрослым. Смотрю на него несколько долгих секунд – массивная шея, острые, угловатые даже скулы, губы и мелкий пушок над ними. Поднимаюсь выше и понимаю, что что-то не так. С правой стороны, прямо под глазом у него слегка припухшая кожа, сквозь которую проглядывается синева.

Промолчать не получается. Осторожно трогаю его за руку и, указав на проблему, спрашиваю:

– Это откуда у тебя? – точно уверена, что при прошлой нашей встрече этого «украшения» у него ну было.

Юджин теряется, на щеках появляется едва заметный румянец. Потом качает головой и с наигранной весёлостью выдаёт:

– Так батя за телегу всыпал, – а заметив ужас в моих глазах, тут же оправдывается, – да вы это, не надо так. Он жеж прав, за дело дал. Я виноват.

И так это просто и бесхитростно, что мне становится тяжелее. Но… что я могу? Пойти и сказать его отцу, что это моя вина, и чтобы он больше не смел поднимать руку на сына? Нет у меня таких прав, да и знаю я, что заступничество порой играет худшую роль, чем отсутствие оного.

– И, – запинаюсь, пытаясь избавиться от жалости во взгляде, потому что мне кажется, что этой жалостью я его обижу, – часто он тебя?

Стараюсь, чтобы голос звучал спокойно, без лишних эмоций, но понимаю, что с задачей этой не справляюсь.

Юджин хмыкает, совершенно беззлобно и говорит:

– Да нет, говорю ж, только за дело.

За дело… Знаю я, как это бывает.

И воспоминания, крепко запертые в самом дальнем ящике моей души, настойчиво стучат, пытаясь выбраться на свет. Но – нет! Этого не было и воспоминания эти – ложь.

Юджин возвращается к взбиванию яиц, я же нарезаю овощи, потом мясо, которое мы варили для супа. Знаю, что мальчишка не наесться одним лишь омлетом, а мне не жалко, даже несмотря на незавидное финансовое положение.

Хочу пойти за дровами, чтобы разжечь печь, но мальчишка меня опережает, возвращает миску с хорошо взбитыми яйцами, сам же идёт за дом, решая не трогать дрова, занесённые в сенцы. На мой вопрос, зачем ходил далеко, когда есть вот тут, под носом, он отмахивается:

– Эти пусть лежат, чтобы вам потом далеко не ходить. А я не развалюсь.

Эх… Хороший он всё же малый.

Когда выливаю на разогретую сковороду скворчащую массу, в кухню заходит Элис. Сонная и невероятно милая. Улыбаюсь ей, желаю доброго утра, и девочка отвечает даже, а потом замечает нашего гостя и от удивления распахивает глаза. С недоумением осматриваю её, замечая яркий румянец, перевожу взгляд на Юджина, и, кто мы мог подумать? Вижу точно такой же румянец на лице и искры во взгляде.

Немного нервно выдыхаю. И даже не представляю, что мне делать с обрушившимся на меня пониманием.

Спустя пару секунд решаю, что происходящее мне вовсе неподвластно. Пусть всё идёт своим чередом. Может быть, это даже к лучшему.

Решаю прервать неловкую паузу:

– Итак, давайте уже к столу!