Анастасия Конюх – Громкость любви (страница 10)
Зал погрузился в темноту.
Свет погас.
И на сцену вышел он.
Май.
Повзрослевший. Выше. Чётче. Линии лица стали резче, плечи шире. Взгляд — глубже, тяжелее. Он двигался иначе — увереннее, собраннее.
Сердце сбилось пропустило удар.
И в этой паузе исчезли все.
Он играл Гамлета.
И это было почти абсурдно.
Гамлет — про сомнение. Про внутренний разлом. Про боль, разъедающую изнутри. Май — человек, который не чувствует боли так, как другие.
Она подалась вперёд сама того не заметив.
Он говорил монолог: ровно, без надрыва, но в этом была странная сила. Его Гамлет не бился в истерике. Он анализировал. Взвешивал. Препарировал собственные мысли так же хладнокровно, как Костя — органы на операции.
И зал замер и Кира вместе с ним.
Он не играл эмоции.
Он играл их структуру.
И это было пугающе честно.
Сцена «Быть или не быть» прозвучала без пафоса. Почти тихо.
Как юридическое заключение о жизни и смерти.
Кира вдруг поняла, что не слышит шум зала.
Не чувствует соседей.
Не тонет в чужом восхищении.
Она чувствует только его.
Странную концентрацию.
Ровное внутреннее поле, в котором нет всплесков — но есть глубина.
— Ты его знаешь? — тихо спросил Костя, заметив, как она замерла.
— Мы учились вместе, — ответила она, не отрывая взгляда от сцены.
— Талантливый парень, — одобрительно сказал Костя.
Да.
Талантливый.
Он не проживал боль.
Он конструировал её.
И всё же, когда он на секунду замолчал, стоя под светом прожектора, Кира ощутила едва заметный сдвиг.
Микроскопическое напряжение, как если идеально настроенный механизм вдруг даёт минимальный сбой.
Она замерла.
Хотелось подойти. Сказать: «Привет».
Спросить: «Ты всё ещё ровный?»
Сказать: «Мне всё ещё громко».
Но после спектакля его окружили девушки. Восторг, смех, восторженные взгляды. Они касались его рук, просили фото.
Он улыбался. Говорил правильные слова. Смотрел в глаза — точно, выверенно. И Кира снова не чувствовала от него ничего.
Она не рискнула подойти. Стояла чуть в стороне, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна: не ревность, не обида. Просто вокруг было много чужого восхищения, чужой влюблённости, чужих фантазий.
Костя что-то говорил рядом, делился впечатлениями.
От него шло искреннее восхищение спектаклем.
Кира кивала.
Но взгляд её был прикован к Маю.
К мальчику, который ничего не чувствует.
К мужчине, который научился играть всё.
Он увидел её. На секунду задержал взгляд. Кивнул. И отвернулся первым.
Вечер не закончился спектаклем.
После аплодисментов, цветов и оживлённых обсуждений в фойе Костя предложил поехать в ресторан — отметить премьеру его друга.
За ужином он сделал паузу между блюдами и сказал:
— Нам нужно двигаться дальше. Съехаться окончательно. Подумать о будущем.
Он говорил уверенно, без давления. Но в его голосе уже звучало решение.
Мама давно говорила, что ей пора замуж. Что такие мужчины, как Костя, — редкость. Что хватать надо двумя руками. Что пора жить вместе, заводить ребёнка, становится такой как все.
Кира хватать не хотела. Ей и в маленькой съёмной квартире порой было тесно — от чужих мыслей, от ожиданий, от самой себя. Жить с кем-то значило быть в постоянном шуме.
Но она всё равно согласилась.
И в этот момент впервые за долгое время стало тихо.
Не как с Маем.
А как перед чем-то неправильным.
Глава 5. Библиотека
Переезд занял один день.
Костя действовал быстро. Коробки были подписаны, вещи разложены по категориям. Он не задавал лишних вопросов, просто делал то, что нужно. Иногда касался её плеча, чтобы мягко отодвинуть, если она мешала проходу.
— Осторожно, — говорил он. — Это тяжёлое.
К вечеру всё уже стояло на своих местах. Мама приехала вечером «посмотреть». Оглядела квартиру, задержалась в дверях спальни, посмотрела на Киру.
— Вот так и должно быть, — сказала она. — Надёжно.
Кира стояла рядом и чувствовала её удовлетворение — тёплое, густое, как мёд. Гордость. Уверенность. Спокойствие.