Анастасия Командор – Тёмная суть (страница 4)
– Может, гайсты и похожи внешне на зверей, а кары на людей, но у всех них одна темная суть. И эта суть всего лишь использует возможности живого тела и разума. Собственно, алхимик Хатриф это и доказал своим безумным экспериментом, вышедшим из-под контроля. Выживание всего человечества теперь поставлено под угрозу. И если кар годы спустя удалось связать контрактами, то десятки гайстов, вырвавшихся на свободу, расползлись по континенту и начали размножаться.
– Как думаешь, кары что-нибудь помнят о своей прошлой, человеческой жизни? – спросил Никс.
Йенс откашлялся и, подавшись вперед, заговорил низким, гудящим голосом:
– Я читал трактаты алхимика. Хатриф был первым, кому удалось провести успешное подселение темной сути в живое тело. Сначала это были крысы, потом кошки, собаки… Он хотел создать неуязвимое оружие, послушное и мощное. Оружие, способное подавить любое восстание, смести чужую армию почти без потерь. Но только использование человека в качестве вместилища для темной сути дало ожидаемый результат. Кара понимала его речь и могла, в отличие от зверей, исполнить приказ. Жатва и есть та самая первая кара. Если верить записям Хатрифа, темная суть поглощает душу человека вместе с его воспоминаниями и преобразует тело. Так что, даже если Жатва и помнит, кем было ее вместилище раньше, не стоит считать ее той же женщиной. Она умело притворяется ради собственной выгоды. Но темная суть всегда была и будет враждебна человеку.
Мадмар и Никс переглянулись.
– Так… если они внутри вроде как одинаковые, – проговорил Никс, – станет ли Жатва сражаться с Сумраком?
– Связанная контрактом, она сделает что угодно, – кивнул Йенс, но в голосе его все-таки промелькнула предательская неуверенность.
– А как именно работает этот контракт, начитанный ты наш?
– Спроси что попроще. Священники умеют хранить тайны. Знаю только, что вначале изобрели святое оружие, убивающее гайстов. При этом карам оно особого вреда не причиняло. Потому стали искать способ хотя бы запереть их где-то, раз не выходит убить. Но вмешались политики. Кары – слишком ценный инструмент, чтобы отказываться от такой силы. Так появились гробницы: некий ритуал открывает проход за границу нашего мира, в искусственно созданную пустоту. Души священников укрепляют это место, не позволяя каре выбраться. Однако открыть гробницу можно – специальным ритуальным ключом. Когда кара пьет кровь нового хозяина, ритуал связывает ее с ним, вынуждая исполнять произнесенные вслух приказы. Пока жив хозяин, кара остается на свободе. А с его смертью гробница вновь поглощает ее.
– Значит, в интересах Жатвы сохранять Велу жизнь, – заключил Никс. – Хоть что-то хорошее.
Жатва постояла еще немного посреди комнаты, привыкая к обстановке. Серые каменные стены давили однообразием. На полу валялся соломенный тюфяк, едкая вонь от которого заполняла все помещение. В одной из стен были выбиты три узкие длинные бойницы. Холодный ветер со свистом проникал сквозь них и хоть немного разбавлял зловоние. У другой стены в небольшом углублении красовалась заляпанная засохшим дерьмом щель в полу, не прикрытая ни дверью, ни хотя бы занавеской. Единственным предметом мебели оказался сиротливо стоящий в темном углу стул, на котором лежала стопка одежды.
Сквозь бойницы в башню пробивались и последние лучи уходящего солнца, тусклые и теплые, словно расплавленная медь. Жатва сунула руку в узкую смотровую щель, содрала кожу о шершавый камень, но ей так и не удалось дотянуться до свободы хотя бы кончиками пальцев.
Она не собиралась покидать башню. Хотела только ощутить солнечный луч. Но новый хозяин лишил ее даже такой малости.
Кара со вздохом разочарования выдернула руку из бойницы – царапины моментально затянулись – и прижалась щекой к холодному камню.
Одна темница сменилась другой. Можно было бы разозлиться, но Жатва не ожидала иного. Каждый новый хозяин поступал с ней так же, как и предыдущий. И этот не станет исключением. Люди приходят и уходят, а отношение к карам остается прежним.
Через бойницу Жатве был виден кусочек потемневшего беззвездного неба, черные квадраты полей, обрамленные жухлой травой, и бескрайний лес за ними. Деревья, уже почти без листвы, бурыми пятнами разбавляли тусклую зелень хвои.
Жатва замерла, вдыхая запахи осеннего вечера, пока тихие шаги на лестнице не заставили ее обернуться.
Ключ щелкнул в замке. Женщина в чепце, неброском платье и фартуке оставила у порога таз с водой и чистый лоскут ткани, а затем быстро захлопнула дверь. Боялась.
С мрачным удовольствием Жатва представила, сколько шума наделало ее появление. Ее всегда боялись. Все. Она могла бы поспорить, что и новый хозяин боится, хоть и очень хорошо это скрывает.
Жатва скинула одежду. Подсохшая на коже кровь посыпалась на пол мелкими хлопьями. Кару не слишком заботил внешний вид, но упрямиться по мелочам и злить лишний раз хозяина она не собиралась. А потому тщательно обмылась, расплескав порозовевшую воду, обтерлась ветошью и взяла со стула свежую одежду.
Рубашка с широкими рукавами и узкими манжетами, свободные штаны с высокой талией, мягкие кожаные сапоги – все это походило на часть мужского военного облачения. Не хватало только камзола с рапирой.
Одежда пахла пылью и тленом. Запах крови Жатве нравился больше.
Выполнив все указания человека, кара придвинула к бойнице стул, залезла на него с ногами и стала ждать.
Свобода находилась всего в шаге от нее. В единственном непреодолимом шаге.
3
Деревянная оконная ставня хлопнула, заставив Мирт вздрогнуть и смять в кулаках колючее одеяло. Сердце тревожно ускорилось, хотя причин для этого не было.
Стояла глубокая ночь. За окнами ветер шумел остатками бурой листвы, свистел в щелях рассохшихся створок. Сквозняк потихоньку выстуживал и без того не слишком теплый воздух общей спальни, нагретый лишь дыханием послушниц. В помещении царила почти полная темнота, только бледный лунный свет мелькал в открытом окне вместе с качающейся туда-сюда ставней.
Мирт куталась в тонкое шерстяное одеяло и пыталась заснуть. С тех пор как она поселилась здесь, в аббатстве Мидфри, бессонница и неутихающая тревожность стали ее постоянными спутницами.
Ставня снова с грохотом ударилась о стену под особенно сильным порывом ветра. Мирт дернулась, скрипнула зубами от раздражения и усталости. Придется подняться и закрыть, иначе не останется и шанса хоть ненадолго задремать.
Она нехотя села на жесткой скрипучей койке. Босые ноги коснулись вечно холодного камня. В длинной проходной комнате кровати послушниц стояли в ряд у стены напротив стрельчатых окон, между которыми висели вбитые в камень крепления для факелов. Под койками стояли деревянные ящики со сменной нижней одеждой и личными экземплярами Послания.
Зябко поежившись, Мирт накинула на плечи одеяло и поплелась к распахнутому окну. Остальные послушницы тихо посапывали. Она завидовала им. У них-то, в отличие от нее, есть цель. Они понимают, что делают в аббатстве и ради чего. А потому могут спать спокойно, зная, что на верном пути. На том пути, что приведет их бессмертные души в Царство Божие. На пути, что в веках прославит их имена.
Однако Мирт была далека от благостной безмятежности. Даже спустя два года обучения здесь она все никак не могла свыкнуться с мыслью, что скоро душа ее превратится в оружие.
Она дошла до окна, створки которого чуть ли не каждую ночь болтались на ветру из-за сломанной щеколды. Привстала на цыпочки и схватила непослушную деревянную ставню. Ветер снаружи обдал ее воспаленные от недосыпа глаза и выбритый череп осенним холодом. Мирт поспешно захлопнула створки, приладила кое-как щеколду и понадеялась, что та до утра продержится.
Быстро возвратившись в неуютную постель, она свернулась калачиком и укрылась одеялом с головой. Пальцы на ногах покалывало от холода, кости ныли, а за окнами по-прежнему разносились хоть и приглушенные, но все же слишком громкие завывания ветра. В таких условиях и без того уснуть трудно…
Бессонница неизменно превращала каждую ночь в пытку. Как бы много Мирт ни трудилась днем, заснуть ей это не помогало. Казалось, долгожданное забытье уже близко, но оно все не шло. В конце концов Мирт теряла и счет времени, и ощущение реальности. И только под утро погружалась в тревожную дремоту на пару часов.
От ночной маеты и недосыпа гудела голова, болели глаза. Мирт ощущала себя разбитой и заторможенной, но при этом не могла расслабиться ни на миг. И чем ближе подходил день посвящения, тем более напряженной она становилась.
Низкий гудящий звук колокола выдернул Мирт из благословенного забытья, в которое ее измученное сознание все-таки погрузилось за несколько часов до рассвета. Веки удалось разлепить с великим трудом, а тело отяжелело и почти не слушалось. И пока остальные послушницы относительно бодро обменивались приветствиями и заправляли постели, Мирт отупело пыталась понять, что вообще следует делать.
Кто-то аккуратно потряс ее за плечо.
– Опять? Сестра Мирт, ты выглядишь больной. Может, пора уже поговорить с Лакифой?
Мирт медленно повернула голову. Перед глазами все расплывалось. Наконец она смогла сфокусировать взгляд: рядом стояла одна из послушниц – сестра Юна. На загорелом лице, покрытом едва заметными веснушками, читалось искреннее беспокойство.