Анастасия Командор – Тёмная суть (страница 5)

Нахмурившись и покачав головой, Мирт потянулась к темно-коричневой рясе, висящей на спинке койки.

– Не понимаю, – продолжала Юна, – чего ты упрямишься. Нам скоро проходить посвящение. Для борьбы с темной сутью потребуются все силы, а ты тратишь их на борьбу с собственным разумом.

– Я недостойна милости Божией… – прошептала Мирт заученную фразу, которой и сама стала верить после стольких повторений.

– Каждый достоин, кто верует и служит, – по канону откликнулась Юна и протянула Мирт четки, которые та потерянно пыталась нашарить на постели. – А ты все же подойди к Лакифе. Может, она какую микстуру приготовит. Болеть не грех, как и просить помощи. Грех – отказать в помощи, пусть даже самой себе.

Мирт лишь неопределенно хмыкнула в ответ. Ни мать Лакифа, ни настоятель Аран не смогут помочь ей. И это место, и ответственность, возложенная на нее, и определенность собственной судьбы, и страх перед этой самой судьбой – вот что было причиной бессонницы. Признаться в таком спустя почти два года Мирт казалось постыдным и бессмысленным.

– Поторопись, пожалуйста, сестра. Ждем только тебя, – произнесла Карисса, старшая из послушниц, остановившись напротив.

Карисса недовольно поджимала губы и хмурилась. Мирт была уверена, что старшая недолюбливает ее за медлительность и неспособность вовремя собраться. Каждое утро остальные двенадцать послушниц терпеливо ждали свою нерасторопную сестру, потому что являться на утреннюю молитву нужно было вместе.

Мирт постаралась заставить тело двигаться. Под выжидательными взорами сестер она кое-как подвязала мешковатую рясу поясом из бечевки, втиснулась в войлочные полусапожки и не слишком старательно расправила одеяло. Сестра Карисса, по-прежнему с недовольно поджатыми губами, скупо кивнула и повела послушниц к кирхе.

Все они носили одинаковые одеяния и одинаково брили головы, как только волосы отрастали длиной чуть больше ногтя. Мирт знала, что в мужских монастырях послушники выглядят так же, занимаются той же работой, читают те же молитвы. В служении Господу все равны – или, скорее, стали равны, как только эксперименты показали, что для создания святого оружия подходят души как мужчин, так и женщин.

Послушницы молча прошли по пустым полутемным коридорам аббатства. Сырой ветер проникал в помещения сквозь распахнутые окна вместе со светом пасмурного осеннего утра. Кое-где по углам лежали принесенные с улицы жухлые листья, почти неотличимые от каменных стен того же коричнево-серого оттенка. Иногда Мирт задавалась вопросом, подбирались ли рясы под цвет монастыря, или это чистое совпадение.

Кирха располагалась чуть в стороне от прочих зданий. К ней вела выложенная камнем, тщательно очищенная от мха и травы дорожка. Шестиугольная постройка оканчивалась островерхой крышей, устланной осиновой дранкой. Венчал кирху серебряный меч с широко раскрытым глазом на крестовине – символ Дара Церкви Видящего.

Отец Аран, настоятель аббатства Мидфри, и старшая монахиня Лакифа уже ждали внутри. Оба неподвижно стояли, повернувшись к скромному алтарю с серебряным мечом гораздо меньших размеров, чем тот, на крыше. Других символов или изображений Видящего в кирхе не было: у Бога нет тела, Он вездесущ и многолик.

Послушницы безмолвно заняли свои места за спинами наставников, сжали в пальцах четки, которые носили на левом запястье, и приготовились к чтению молитвы.

Настоятель – седой старик, получивший от послушниц прозвище отец Ладан, – облаченный в аналав поверх рясы и власяницы, сухо откашлялся и медленно, со скрипом и хрустом суставов, опустился на колени. Остальные тут же последовали за ним. Колени полагалось ставить на прибитые к полу рейки, которые уже на пятой строфе начинали причинять боль. А к концу первой молитвы боль – часть ежедневной аскезы на пути к очищению – становилась почти нестерпимой.

Аббат Аран забормотал молитву. Голос у него был слабый, к тому же во рту почти не осталось зубов, и понять, что он говорит, Мирт могла разве что наугад. Отцом Ладаном его прозвали за вечно тянущийся за ним тяжелый, густой запах благовоний. Впрочем, ладан не мог полностью скрыть кислую вонь: старик страдал недержанием. Хорошо, что настоятель редко пересекался с послушницами.

– Мы вверяем Тебе, Господи, тела и души наши, – шептала Мирт вместе с остальными, катая бусину между пальцами. – Взгляни глазами нашими на дела, что во славу Твою совершаем мы. Направь руки наши, и укрепи сердца наши, и очисти мысли наши, дабы ничто не стояло на пути Твоей святой воли, что воцарится на землях бескрайних. Под взором Твоим пройдем по пути истинному, по пути праведному, с благодарностью и смирением, с коими встречаем каждый день и каждый час.

С трудом сохраняя равновесие, Мирт поднялась с колен, когда отсчитала пальцами пять бусин. Ноги затекли и немилосердно гудели. Гудела и голова – от бормотания, наполняющего кирху. А въедливую смесь ладана и мочи не мог вытеснить даже холодный осенний ветер, что свободно проникал сквозь одинаковые окна под потолком.

Еще пять молитв следовало читать стоя, а на одиннадцатой нужно было вновь опуститься на колени. И так, пока не завершится полный круг четок, состоящий из тридцати пяти бусин. Только потом, пошатываясь от боли в затекших ногах, преисполненные благодати Божией, послушницы молчаливым строем шли в трапезную.

В первые месяцы было тяжелее всего. Не все девочки могли достоять до конца молитвы, длящейся около часа. Но теперь ни одна из них не дрожала и не ерзала в попытках хоть немного ослабить боль. Мирт украдкой наблюдала за сестрами. На их спокойных, сосредоточенных лицах не промелькнуло ни тени страдания. Каждая из них смогла подчинить тело своей воле и укрепить дух, сделав его твердым, точно камень. Даже те шестеро, что пришли в аббатство год назад.

Мирт видела это, восхищалась и завидовала. В такие моменты она особенно остро ощущала, что ей здесь не место. Пусть за два года она привыкла к боли, но не смогла ее подчинить. Монахиня должна встречать боль как давнюю подругу. Мирт же терпела, превозмогая себя, лишь притворяясь смиренной.

Когда последняя бусина на нитке скользнула к остальным, послушницы зашуршали рясами, украдкой разминая ноги. Настоятель Аран остался в кирхе, чтобы продолжить служение, а мать Лакифа окинула строгим взглядом лица послушниц – не выглядит ли кто из них излишне страдальчески, – после чего без лишних слов развернулась и вышла. За ней потянулись остальные.

День был пасмурным и холодным. По небу бродили низкие тучи, почти касаясь черных шпилей аббатства. Морось пока больше походила на водяную пыль, но Мирт дергала плечами каждый раз, когда особо крупные ледяные капли падали на оголенный затылок.

После завтрака послушницы занимались уборкой территории аббатства, помогали на кухне заготавливать на зиму припасы, а в теплое время года работали в полях, самостоятельно обеспечивая себя всем необходимым. Разумеется, ни дождь, ни снег, ни палящий зной никогда не были достаточной причиной для того, чтобы пренебречь ежедневными обязанностями.

Несмотря на ноющие после утренней молитвы колени и замерзшие пальцы, Мирт эта работа нравилась. Не то чтобы она всегда мечтала чистить от налета уложенный камнем двор аббатства. Но к труду она была привычна с детства и за работой могла хоть ненадолго перестать чувствовать себя никчемной обманщицей. К тому же однообразные действия не требовали умственного напряжения, что было весьма кстати, так как из-за постоянного недосыпа Мирт не могла ни на чем сосредоточиться.

Всю первую половину дня она провела в полубессознательном состоянии, пока терла камни жесткой щеткой. Мысли текли вялые, а время проходило незаметно.

В безмятежной тишине, наполненной только шуршанием щетки и редкими криками птиц, громко хлопнула дверь. Мирт от неожиданности вздрогнула и выронила щетку. Но это всего лишь одна из послушниц вынесла ведра с водой.

Мирт проследила взглядом, как сестра спускается по ступеням, выливает грязную воду в дренажный ров и идет обратно: лучше видеть, как кто-то открывает дверь, чем каждый раз дергаться от внезапного шума.

– Ты чего? – раздался знакомый голос совсем рядом.

Мирт резко обернулась с ощущением, что сделала что-то не так. Юна глядела на нее невыразительными серыми глазами, сидя на корточках неподалеку с такой же щеткой в руках.

– М-м?.. – вопросительно промычала Мирт и торопливо подхватила собственную щетку на случай, если Юна заподозрила ее в отлынивании от работы.

– Ты трешь тот камень уже половину колокола, – безо всякого упрека заметила Юна.

– А, задумалась.

– Можно и отдохнуть немного.

Юна поднялась и потянулась, разминая затекшую спину и руки. Мирт с опаской огляделась: не следит ли кто из старших?

– Отдохнуть?

– Да что ж ты постоянно дергаешься? – улыбнулась Юна. – За небольшой перерыв не накажут. Труд – это молитва. Но и наблюдение за миром – тоже молитва. Господь смотрит нашими глазами, и мы должны показывать Ему не только голый камень.

Чуть помедлив, Мирт тоже разогнула спину и несмело опустилась на каменный парапет рядом с сестрой Юной. Высота здесь была всего в человеческий рост, но все равно казалось, что видно чуть дальше.

– Красиво, правда? И так спокойно, – протянула Юна. – Я и мечтать не могла, что аббатство окажется таким. Будто сам Господь благословил это место. Когда всю жизнь видишь разруху и грязь, то кажется, будто нечто столь величественное принадлежит совсем иному миру.