Анастасия Князь – Скиталец: Страшные сказки (страница 21)

«Неужели ушёл?» — стоило подумать об этом, и один из мешков зерна рухнул наземь, просыпая своё содержимое. Морен живо обернулся на звук — всего в пяти шагах от него, мешок не мог упасть сам, значит, проклятый подобрался очень близко. Почему же он до сих пор не чувствовал страха, почему до сих пор не чувствовал его?

С другой стороны зашуршало, привлекая внимание, но когда Морен перевёл взгляд, то увидел лишь хвост, скрывшийся в тени ларей. Тварь кружила вокруг него, не решаясь напасть, выжидая. Морен поднял ногу и пнул туго набитый мешок. Ему не хватило сил, чтобы опрокинуть его и стоявшие за ним, но он поднял шум, вспугнувший зверя. Тот выпрыгнул из своего укрытия, стремглав перебравшись в другое. Морен и разглядеть его толком не успел, лишь отметил, что проклятый не крупнее здоровой собаки.

«С таким проблем не возникнет».

Он свистнул, привлекая внимание твари, и громко обратился к ней, осторожно ступая ближе:

— Выходите! Если вы разумны, мы можем поговорить.

Ответа не последовало. Но когда Морен подошёл достаточно близко и до мешков, за которыми затаился проклятый, осталось лишь несколько шагов, раздалось рычание. Зверь предупреждал, что к нему подходить не стоит. Ещё шаг, и он выпрыгнул из своего убежища прямо на Морена.

Белёсые клыки распахнутой пасти целились точно в лицо. Морен ударил мечом — острое лезвие, наточенное так, чтобы рубить кости, полоснуло проклятого по верхней челюсти. Тварь пронзительно взвизгнула и завалилась набок, перекувыркнулась и поднялась на лапы. Верхняя челюсть осталась лежать на земле, а проклятый поднял на Морена обрубок морды, скуля и задыхаясь от боли.

У Морена же перехватило дыхание. Перед ним был не проклятый, а обыкновенный пёс. Глаза его не горели в темноте, а сердце рядом с ним не билось в неистовстве. Разве что колотилось в ужасе от осознания произошедшего. Прикрыв на миг глаза, Морен замахнулся мечом, вкладывая в рубящий удар всё своё бессилие. Милосерднее было добить пса, и именно это он и сделал. Меч отсёк собачью голову, и скулёж наконец-то затих.

Амбар погрузился в тишину. Солнце к этому часу окончательно скрылось, утянув за горизонт последние лучи, и глаза Морена медленно привыкали к темноте. Проведя ладонью по лицу, пытаясь привести себя в чувство, он взглянул на убитое им животное и обомлел. Пса словно бы обмакнули во что-то вязкое — чёрная смоляная дрянь, под которой и шерсти-то не видно, — а сверху осыпали вороньими и куриными перьями. На передние когти нацепили железные крючья, что значительно удлинило их, но вряд ли самому псу было удобно с ними. Всё это походило на какой-то подлог, и Морен прекрасно знал, кто его устроил.

К горлу подкатил гнев. Выругавшись, он швырнул меч на землю, бросив в сердцах:

— Она издевается!

Это не могло быть простым совпадением. Неужели его принимали за ребёнка, которого можно обмануть трюкачеством с монеткой?! Даже если и так, он сам в этом виноват, потому что поддакивал, делая вид, что верит каждому слову графини. Но, как бы то ни было, сейчас он по-настоящему разозлился.

Его терпению пришёл конец. Больше он не собирался терять время, отплясывая под чужую дудку.

Морен вернулся в усадьбу, только когда минула полночь. Перемазанный в земле, оставляя за собой грязные следы и комья глины, он направился прямиком в покои Ирины. Ему было наплевать, что в такой час она, скорее всего, глубоко спит. Но когда он поднялся по лестнице, то услышал разговор или, точнее, женский голос, который звенел от гнева. В одной из комнат что-то разбилось, и Морен поспешил на звук.

Со стен уже сняли большинство картин, и остались лишь те, на которых были изображены незнакомый Морену темноволосый мужчина да маленькая девочка в пышных платьях. Ни одной картины, ни одного портрета графа Агния или его супруги так и не попалось ему на глаза. Только маленькая Иришка да, вероятно, её дедушка, на некоторых картинах сжимающий плечо своей некогда живой супруги, улыбались ему с портретов.

Дверь в покои Ирины была приоткрыта. Оттуда лился слабый свет и раздавались голоса, что и привлекли Морена. Решительно толкнув дверь, он ворвался в комнату, сжимая рукоять меча, пока ещё таящегося в ножнах.

Ирина стояла у постели в своём чёрном платье, не успев даже причёску распустить ко сну, и истошно кричала на служанку. Всё ту же, чьё имя Морен так и не узнал, но которую невозможно было спутать с другими из-за округлого живота. Та сидела на полу у ног графини и, пытаясь закрыться ладонями, стенала:

— Прошу вас… Ваш отец…

— Держал тебя только потому, что ты раздвигала пред ним ноги!

Ирина замахнулась. Морен поймал её руку и сжал, отводя назад. Вот только ему едва удавалось сдерживать её: в этой хрупкой девушке проснулась невиданная сила, и она крепла тем больше, чем сильнее он сжимал её кисть.

— Что вы делаете? — спокойно спросил её Морен, заглядывая в глаза.

Сердце его неистово билось, точно он только что вступил в бой.

— Она отказалась набрать мне ванну! Сказала, что не хочет таскать воду, потому что носит в себе выродка!

— Я всего лишь попросила вас! — служанка зачем-то подала голос, срываясь на истеричный крик.

Морен опустил на неё взгляд. Глаза девушки покраснели и опухли от слёз, но он обратил внимание не на размазанную по лицу влагу, а на длинные порезы от когтей на её правой щеке. Тонкие, но слишком глубокие, чтобы их могла нанести уличная кошка. Но самое главное, они не были свежие и уже покрылись кровавой корочкой.

— Да как ты смеешь… — Ирина задыхалась от гнева.

Морен крепче сжал её запястье, надеясь привести в чувства, и, кивнув на дверь, обратился к служанке:

— Уходите отсюда.

Девушка поднялась на ноги и убежала прочь. Ирина окинула его взглядом с ног до головы, и глаза её округлились.

— Где вы были? Почему так долго и почему вы в таком виде?!

— Убив подделку, что вы мне подсунули, больше я не мог верить вам на слово, Ирина. — Морен пристально всматривался в её лицо, следя за реакцией на свои слова. — Я не мог попасть в склеп к вашей матери, поэтому раскопал могилу вашего отца. И вы знаете, что я там нашёл, — его тело. Истерзанное, но всё же тело. Вы обманули меня.

Её глаза распахнулись сильнее, а зрачки расширились. Губы задрожали, а лицо побагровело.

— Да как вы… — гнев перехватил ей дыхание, и Ирине так и не удалось подобрать слов.

Морен перевёл взгляд на её руку, что всё ещё крепко держал у своего лица, но не успел разглядеть что-либо — Ирина вырвала её и отскочила от него на пару шагов.

— Как вы посмели? — она повысила голос. — Почему никто не доложил мне?!

— Уже глубокая ночь. А я не идиот, как вы думаете, и не стал бы копаться на кладбище, не дождавшись, когда все уснут.

— Вы осквернили могилу!

— Вы водили меня за нос. — Он сделал шаг ей навстречу. — Ваш отец умер в ту же ночь, что и ваша мать.

— Вы ничего не знаете, вас там не было!

— Так расскажите мне! Скажите мне правду, и я смогу помочь вам! — Морен не заметил, как и сам повысил голос. Возможно, это и стало ошибкой, последней каплей, переполнившей чашу Ирины.

— Вы мне не поможете, никто не поможет!

Её трясло. Слёзы бежали по щекам, она крепко сжимала ладони, стискивая их пальцами добела, но не это заставило Морена замереть в оцепенении. Её глаза медленно наливались алым, и радужка меняла свой цвет.

— Это я убила его. Убила его и маму, — молвила она жалобно. Ирина смотрела на него с мольбой, пока пальцы её удлинялись, заостряясь в когтях. — Он бил её, избивал, унижал! Бил и её, и меня. Изменял ей со служанками, а её держал в четырёх стенах, твердя, что она больна, что она дурная. Но это не так!

— Ирина, вы должны успокоиться. — Морен протянул к ней руку, но она резко взмахнула своей, отгоняя его.

— Я не хочу успокаиваться! Я не хочу, не хочу жить с этим…

— Ирина!

— Услышьте меня!

На несколько секунд Морен перестал различать её очертания: его кровь, реагируя на угрозу, пробудила Проклятье, и мир расплылся перед глазами, теряя свои краски.

— Он хотел покалечить её! — Ирина продолжила свою исповедь. — Он снова решил, что она изменяет ему. Схватил молоток, пытался раздробить ей ноги! Я заступилась. Сказала, чтобы он разбил себе голову. И он это сделал! — Она засмеялась. В глазах её всё ещё стояли слёзы, но безумная улыбка больше не сходила с губ. — Всё, что я говорю, всё, что я приказываю, мужчины исполняют тотчас. Все, но только не ты! Якуб, крестьяне, отец. Он разбил себе голову молотком, потому что я приказала ему!

Она обращалась у него на глазах. Её тело менялось, конечности становились длиннее и тоньше, точно мышцы усыхали на вытягивающихся костях. Но Ирина не замечала ничего. Её голос дрожал от рыданий, по стремительно темнеющей коже бежали слёзы, но она продолжала говорить, выплёскивая из себя боль каждым словом.

— Я ненавидела его. И ненавидела себя за эту ненависть, за нелюбовь к родному отцу. Тогда я лишь хотела защитить маму. Думаете, когда его не стало, она отблагодарила меня? Как бы не так! — Лицо её вновь исказилось от гнева. — Она начала проклинать меня! Назвала чудовищем! Кричала, что так нельзя, что он мой отец, а я убила его. Я лишь хотела привести её в чувство, ударить по щекам, но эти когти… — Она протянула к нему руки — потемневшие, покрытые мурашками, с чёрными птичьими когтями вместо ногтей. — Она умерла у меня на руках… Я знаю, что со мной происходит, знаю, что со мной станет. И знаю, что вы не сможете мне помочь, никто не сможет!