Анастасия Князь – Лживые предания (страница 78)

Она вывела его к небольшому холму, где трава росла низко-низко, а местами и вовсе лежала голая земля, чернеющая в ночи, как болотная топь. Морен не решился ступить на эту землю, догадываясь, что неспроста отличается она от полей вокруг, а вот арысь-поле смело прыгнула на свежий земляной холм и улеглась. Когда её выгнуло и начало ломать для превращения, Морен отвернулся и не оборачивался до тех пор, пока женский голосок не позвал его:

– Можете не прятать глаз. Я вас не стыжусь.

Когда он обернулся, Айла всё так же лежала на земле, но теперь уже в девичьем облике. Рысья шкура укрывала её спину, а безвольно повисшие лапы и длинные чёрные локоны прятали от глаз обнажённую грудь. Хоть Айла и сказала, что не стыдится его, она всё же перебросила волосы вперёд и плотно сомкнула колени, когда поднялась и села.

– Зачем вы привели меня сюда? – спросил её Морен.

– Поговорить. Неужели вы не жаждете узнать, что произошло в ту ночь, когда вы покинули меня?

– Может быть. Но почему сюда?

– Вы ещё не догадались? Здесь покоится Тимир-хан. Подо мной его могила.

Сказать, что Морен был поражён, значило ничего не сказать.

– Здесь? Посреди пастбища? Вдали от людей, без каких-либо знаков? Ни столба, ни меча, ни ограды?

– У них так принято. Будь он воином, павшим в бою, его тело вынесли бы за стену, закопали и затоптали бы лошадьми, чтобы он стал частью Великой Каменной степи. Но Тимир даже умер как трус – в своей постели от недуга, поэтому его сожгли и похоронили здесь. Не думайте, его уважали, однако недостаточно, чтобы рискнуть жизнью и вынести его тело за стену.

– А что тогда здесь делаете вы? Я думал, вы ненавидите его.

– Так и есть, но вовсе не за то, о чём вы могли подумать. Чем он, в сущности, отличался от моего мужа, который так же силой сделал меня своей? Однако я готова на всё ради своих детей… А теперь я ему обязана.

И она рассказала Морену об их последней встрече. Рассказала обо всём, без малейшей утайки: как пришла к нему на рассвете, о чём говорила и что предложила, а главное, что пообещала взамен.

– Я дала ему слово, – добавила она под конец. – И намерена сдержать его. Но я не говорила, какой будет та ночь.

– Да ты лиса, а не рысь, – бросил Морен с усмешкой.

Но Айла лишь повела острыми плечами, будто его слова задели её за живое. И Морен опустился на траву перед ней, не смея, однако, ступать ближе и порочить ногами могилу хана. Хотя, если верить Айле, ничего дурного в том бы не было.

– Почему ты не выйдешь к сыновьям? Модэ теперь хан, он не позволит обидеть тебя, а ты достаточно разумна, чтобы жить среди людей.

– Мне не место среди людей, – молвила она без раздумий, опустив взгляд на могилу хана. – Лишь ради сыновей я сменила когти на человечьи руки. Я молила Этуген о силе, чтобы защитить детей, и она даровала её мне. Теперь я обязана ей и буду служить этой силе, пока чей-нибудь меч не оборвёт мою жизнь. Но этот город так и не стал мне домом. Ни тогда, ни сейчас мне не было и нет в нём места.

– Ты веришь, что сила эта от богов?

Айла подняла на него взгляд и всмотрелась в лицо пристально, внимательно, будто надеялась прочитать в глазах что-то, скрытое за маской и словами.

– Признаюсь, я всегда считала вас, радейцев, предателями, – произнесла она. – Вы отвернулись от своих богов, как только что-то пошло не по вашей воле. Ваша вера не стоит и ломаного медяка, если её так легко разрушить. Вы столь просто отказались от неё, разменяли на обещание покоя… – продолжала она, распаляясь всё жарче.

Но Морен перебил её:

– Я не хочу спорить с вами о вере. Увольте, здесь я этого наслушался, – сказал он устало. – Наши земли накрыла одна беда, но вы смотрите на неё как на благословение. Я же видел одно лишь горе.

– Так, может, дело в вас? И это вы смотрите не теми глазами?

– Довольно.

– Простите, – молвила она без раскаяния. – Мне очень давно не доводилось говорить с людьми. Признаюсь, мне этого не хватало… Но поняла я это лишь теперь.

– И всё же своего решения вы не измените?

Она покачала головой.

– Не изменю. Птенцам давно пора покинуть гнездо. Я буду рядом, чтобы защитить… но не стану направлять и решать за них, куда им лететь. Мои мальчики уже подросли, однако в отражении в воде я вижу тот же лик, что и в те дни, когда они пищали младенцами на моих руках. Они растут, а я не старею. Ни одна мать не хочет видеть смерти своего дитя. Надеюсь, боги мои будут милостивы и, когда придёт час, подле меня найдётся человек, подобный вам, который не побоится поднять меч на женщину, если она сама его об этом просит. Порой на это нужна бо́льшая храбрость, чем на убийство зверя. Надеюсь, несмотря на ваши слова, боги Радеи берегут и вас и вы крепко спите по ночам.

– Мои боги давно мертвы. А я предпочту сам владеть своей жизнью.

Она улыбнулась ему снисходительно, как упрямому ребёнку, и он понял, что каждый из них остался при своём.

И всё же они распрощались как добрые друзья. Обернувшись в последний раз, Морен увидел, что арысь-поле прижалась щекой к холодной земле и прикрыла глаза, укладываясь рядом с тем, кому пообещала эту ночь.

Ранним утром, ещё прежде, чем солнце поднялось над стеной, радейцы собрались у ворот, готовые тронуться в путь. Телеги уже были нагружены, лошади запряжены, а караванщик сидел в седле и звонким лаем отдавал распоряжения. Среди радейцев тоже стояли гвалт и суматоха: кто-то обязательно начинал спор за товары или место на телеге, другие пытались обменяться выданными лошадьми, проверяли, не забыли ли чего или не потеряли.

Морен стоял в сторонке с седельными сумками, закинутыми на плечо, и ожидал, когда ему пригонят лошадь. Предыдущая наотрез отказалась подходить к нему, перепуганная до полусмерти, и караванщик отдал распоряжение немедленно найти новую, посмелее. Каен торчал поодаль и полушёпотом втолковывал что-то Куцику, которому вновь предстояло ехать с ним. Куцик делал вид, что внимательно слушает, но то и дело клонил голову набок, словно не понимал. А может, и в самом деле не понимал, что этот человек от него хочет и зачем разъясняет какие-то там правила хорошего поведения.

– Оставь ты его, он и половины из сказанного тобой не запомнит, – устало молвил Морен, когда до его ушей долетели слова: «Не надо повторять за мной, когда я бранюсь и выкрикиваю проклятья!»

– А если запомнит? – заявил Каен упрямо. – Знаешь, я всё гадаю: ты правда считаешь его глупее, чем он есть, или других пытаешься убедить в этом?

– А сам как думаешь?

Каен хмыкнул, глянул ему за спину и сказал:

– Кажется, это по твою душу.

Морен обернулся и увидел Модэ верхом на сером жеребце. Облачённый в яркие небесно-голубые одежды, скрытые новыми доспехами, он сверкал на солнце, как серебряный дрезд. За ним следовали двое нукеров – неизменно мрачный Джамукэ и ещё один, чьего имени и лица Морен не знал, – а также с десяток других тэнгрийцев при оружии. Кажется, сам по себе, без сопровождения и охраны, Мете-хан теперь не имел права выходить из дворца.

Когда он подъехал к ним, сияя улыбкой, тэнгрийцы, которым надлежало вести караван, как один высыпали к нему и поклонились. Радейцы нестройной волной тоже опустили головы. Каен поразмыслил и кивнул тоже, а вот Морен остался стоять прямой, как жердь. Мете-хан, однако, не счёл это оскорблением. Улыбнувшись шире, он спрыгнул с коня и подошёл к Морену, а затем протянул ему руку как старому другу.

– Прежде чем попрощаться, я хотел отблагодарить тебя.

– Вы хотели сказать, что решили наконец оплатить мою работу? Я ведь всё-таки нашёл арысь-поле, – заявил Морен прямо, и не подумав пожать руку.

Модэ рассмеялся, и пришедшие с ним тэнгрийцы вторили ему смешками. Лишь Джамукэ не выдавил даже улыбки.

– Отчасти. С моей стороны было бы бесчестно оставить тебя без платы, которую я пообещал. В каком из этих возов лежат твои вещи?

– Ни в каком, всё моё здесь. – И он подкинул на плече седельные сумки.

Улыбка Модэ чуть дрогнула, но он обернулся к своим, крикнул что-то на тэнгрийском. Один из воинов вышел из отряда и положил на ближайший к ним воз большой тюк, пузырящийся от набитых в него вещей.

– Это твоя оплата, золотом и серебром, как и обещал. Не монеты, но украшения, посуда, а также хорошая кожа, шёлк, мешочки со специями и солью – уверен, твои друзья торговцы предложат за них хорошую цену. Лучшую, чем за обмен монет. Но это не всё.

Он обернулся, вскинув руку, и Джамукэ подвёл к Морену его серого жеребца. Конь был прекрасен: столь же длинноногий и сильный, как и все тэнгрийские скакуны, с чёрными хвостом и гривой, но при этом украшенный белыми, как россыпь пепла, пятнами по всему телу, словно его отлили из белого и чернёного серебра. И хоть он воспротивился, когда его повели к Морену, в глазах стоял не страх, а упрямство и норов.

– Теперь он твой, – сообщил Модэ. – Я попросил найти лучшего из наших коней, что не убоится мангуса. Проверь сам, он не отпрянет, если ты протянешь к нему руку.

Все стояли, затаив дыхание, никто не смел напоминать о себе. Мете-хан сделал чужеземцу воистину царский подарок. Но Морен смотрел на Модэ с сомнением и недоверием. Подошёл к жеребцу, заглянул в глаза, снял перчатку и потянулся к морде, давая обнюхать себя. Конь опалил ладонь шумным дыханием, но не отпрянул, и даже дрожь не прошла по его телу. Погладив его, Морен спросил про седло, и Модэ кивнул, подтверждая, что Скиталец может забрать и сбрую. Закрепив на коне свои седельные сумки, Морен сел верхом. Жеребец переступил с ноги на ногу, но не воспротивился. Воины хана радостно вскричали, ликуя, что подарок пришёлся по нраву. Даже радейцы обменялись улыбками и шепотками. Модэ лучился довольством. Когда Морен спрыгнул на землю, Джамукэ передал ему поводья, а сам встал за спиной своего хана.