Анастасия Каплий – Цена жизни: Возвращение долгов (страница 4)

И везде – в отражении в полированной медной пластине станка, в тени на стене гостиной, в узоре на мраморном полу – ей мерещился он. Алан. Его зеленые глаза, полные не упрека, а той самой решимости, что она видела в подвале. Он был здесь, в ее сознании, ее единственный сообщник в этом царстве одиночества. Мысль о нем, о его участи, была раскаленным штырем, не дававшим ей смириться, опустить руки.

«Он там из-за меня. Инквизиция не спешит с казнью, они выбивают из него показания. Или ждут, чтобы использовать как приманку. Но время есть. Должно быть».

Она изучала распорядок дома. В какие часы меняется охрана. Кто из слуг пользуется особым доверием. Какие поставщики приезжают и через какие ворота. Она искала слабину в идеальной броне Эдмунда Кортуфена. Трещину, щель, куда можно было бы вставить тонкое лезвие отмычки.

Дни шли однообразной чередой, прерываемой лишь редкими «выходами в свет» – визитами важных гостей Эдмунда. На эти приемы её выводили, как дорогую фарфоровую куклу. «Моя невеста, Элеонора Кортис, немного стеснительна», – представлял он её. И она играла – улыбалась сдержанно, отвечала учтиво, танцевала безупречно. Она ловила на себе восхищенные и завистливые взгляды, но под маской светской дамы её ум работал без остановки. Она запоминала лица, имена, обронённые фразы, финансовые термины, скрытые угрозы в изысканных комплиментах. Всё это могло пригодиться.

И всегда, на каждом балу, в каждой гостиной, ей чудился в толпе высокий силуэт в синем мундире. Она ловила себя на том, что ищет взгляд цвета изумруда, и каждый раз, не находя его, её сердце сжималось от боли и злости. Она не позволит ему сгнить в застенках инквизиции. Не позволит.

Прошла неделя. Отчаяние начало подкрадываться к ней по ночам, шепча, что выхода нет. Что ее игра бессмысленна, а спасти Алана невозможно. И, что хуже, поздно. Лишь собственная целеустремленность и упрямство заставляли не опускать руки.

*****

Тьма в камере была абсолютной, густой, осязаемой – той самой тьмой, что инквизиция веками культивировала в своих подземельях, превращая её в отдельный инструмент пытки. Единственный луч света давно погас, оставив Алана наедине с собой, болью в растянутых суставах и тишиной, нарушаемой лишь далёким капаньем воды.

Он висел на раме уже несколько часов – достаточно, чтобы руки онемели, а в висках застучал мерный, назойливый пульс. Но его разум, отточенный годами работы в магической полиции, не сдавался. Напротив, боль стала фокусом, якорем, не дававшим соскользнуть в панику.

«Итак, капитан Торнфилд, – мысленно обратился он к себе с той самой усмешкой, что так раздражала Вейна, – устроим небольшую инвентаризацию. Один: ты прикован к металлической раме в сердце инквизиции. Два: твоя магия под запретом на учёт, и любое её использование засекут маячки–артефакты. Три: даже если вырвешься из камеры, снаружи лабиринт коридоров, патрули и ловушки. Четыре: у тебя нет оружия, инструментов и союзников».

Он сделал глубокий вдох, игнорируя вспышку боли в рёбрах.

«Пять: ты всё ещё жив. Шесть: Вейн не идиот, но он самоуверен. Семь: где самоуверенность – там ошибка. Найди её».

Алан начал методично проверять каждый сустав, каждую точку крепления. Левая рука – зажим тугой, но не критично. Правая… он медленно, миллиметр за миллиметром, потянул запястье. Металл чуть поддался, и в тишине раздался едва слышный скрип.

Его глаза, привыкшие к темноте, различили силуэт механизма. Это была не просто рама – это была инженерная конструкция, система рычагов и противовесов. И у любой системы есть слабое звено.

Алан вспомнил последний жест Вейна перед уходом – как инквизитор повернул рычаг, усиливая натяжение. Но был ли это единственный рычаг? Или…

Его пальцы нащупали гладкую поверхность металла, затем – едва заметную неровность. Заусенец. Крошечный, почти незаметный скол на кромке зажима. Недоработка кузнеца? Или…

«Или Вейн не такой праведник, каким прикидывается», – усмехнулся Алан про себя.

Инквизитор сказал, что не будет мешать. Но помогать тоже не станет. Значит, оставил зацепку – настолько тонкую, что её можно было бы списать на случайность, если бы Алан провалился. Но достаточную, чтобы у опытного детектива появился шанс.

«Хитрый лис. Формально ты чист. И, если я выберусь – ты сможешь сказать, что я сбежал сам».

Алан начал работать. Медленно, осторожно, он начал раскачивать правое запястье, используя вес собственного тела. Металл скрипел, кожа на запястье саднила, но зажим постепенно расшатывался. Пот катился по лбу, но он не останавливался. Минута. Две. Пять.

Раздался щелчок.

Правая рука была свободна.

Алан выдохнул, сдерживая триумфальный смех. Теперь всё было делом техники. Свободной рукой он дотянулся до левого зажима, нащупал механизм освобождения – простую защёлку, спрятанную на внутренней стороне. Ещё один щелчок, и левая рука была свободна.

Ноги освободить было проще – он просто подтянулся, перенёс вес на руки и выскользнул из нижних зажимов, как угорь из сети.

Алан рухнул на холодный каменный пол, его тело было похоже на выжатую тряпку. Но разум ликовал. Первый этап пройден.

Он лежал несколько секунд, восстанавливая дыхание, затем заставил себя встать. Суставы хрустели, мышцы горели, но он был свободен. Относительно.

«Теперь главное – не наделать шума. И найти одежду».

Его раздели перед допросом, оставив лишь в тонкой холщовой рубахе и штанах. Но Алан знал тюремные протоколы инквизиции – личные вещи арестованного хранились в камере, в специальном ящике у стены. Это была стандартная процедура: чтобы при необходимости опознать тело или предъявить улики.

Он на ощупь двинулся вдоль стены, пальцы скользили по холодному, сырому камню. Там. Деревянный ящик, запертый на простой навесной замок.

Алан присел, изучая замок прикосновением. Старый, грубый механизм – из тех, что вскрывались чем угодно, от отмычки до гвоздя. Но у него не было ни того, ни другого.

«Впрочем…»

Он провёл рукой по шву своей рубахи. Во время ареста у него не было времени избавиться от всего. Его пальцы нашли крошечное утолщение в воротнике, едва заметное. Он разорвал шов, и в ладонь выпала тонкая, изогнутая проволока – импровизированная отмычка, которую он всегда держал при себе, зашитой в одежду. Привычка, оставшаяся с тех времён, когда он работал под прикрытием в трущобах.

– Спасибо, молодой и параноидальный Алан, – прошептал он с усмешкой. – Ты был предусмотрителен.

Вскрыть замок было делом тридцати секунд. Крышка ящика откинулась с тихим скрипом, и Алан начал доставать содержимое. Его костюм с бала, который он переделал под себя, как рабочий мундир. Сапоги. Пояс с кобурой, но без револьвера – оружие, конечно, конфисковали. Но в подкладке пиджака…

Его пальцы нащупали знакомую выпуклость в толстой драповой вставке наплечников, которую нельзя было так просто обнаружить, если не знать, где искать. Второй тайник, более глубокий. Он разорвал подкладку и достал маленький кожаный свёрток. Внутри – набор миниатюрных инструментов: ещё две отмычки, тонкое лезвие, свернутая проволока и… шпилька. Длинная, стальная, с заостренным концом.

– Вот ты где, красавица, – улыбнулся Алан в темноте.

Он быстро оделся. Каждое движение причиняло боль, но это была хорошая боль, означающая возвращения к жизни. Костюм сидел привычно, словно вторая кожа. Он закрепил пояс, проверил инструменты. Готов.

Теперь оставалось только выбраться из камеры.

Дверь была массивной, дубовой, окованной железом. Замок – сложный, трехступенчатый. Инквизиция не экономила на безопасности. Алан присел перед ним, вытащил отмычку и шпильку, работая на ощупь и слух.

Первый штифт. Снова щелчок. Второй. Третий застрял. Он терпеливо манипулировал инструментами, чувствуя сопротивление механизма. Пот снова выступил на лбу. Время шло. В любой момент мог прийти патруль, проверить, не сдох ли узник.

– Ну же, – прошипел он сквозь зубы. – Открывайся, чертов…

Опять произошел щелчок. Последний штифт поддался.

Алан медленно потянул на себя дверь. Она открылась бесшумно – инквизиторы смазывали петли, чтобы узники не слышали приближения палачей. Ирония.

За дверью простирался узкий, тускло освещенный коридор. Масляные лампы в настенных бра горели ровным, тусклым светом. Запах был специфическим – смесь сырости, плесени и чего-то кислого, что Алан предпочитал не идентифицировать.

Он выглянул наружу, осматриваясь. Коридор тянулся в обе стороны, теряясь в полумраке. Слева – глухая стена, тупик. Справа – поворот. Голосов не слышно, шагов тоже.

«Вспомни маршрут, по которому тебя вели. Три поворота направо, один налево, лестница вниз. Значит, обратно – лестница вверх, поворот направо, три налево».

Алан двинулся вперёд, прижимаясь к стене. Его шаги были беззвучными – годы тренировок не прошли даром. Он помнил каждую неровность, каждую трещину, по которым его волокли сюда. Память детектива, визуальная и пространственная, была его компасом.

Первый поворот. Пусто. Второй. Тоже тихо. Слишком тихо.

«Это нехорошо. Инквизиция никогда не оставляет подземелья без присмотра. Где патрули?»

Ответ пришёл мгновенно – впереди раздался звук шагов. Тяжелых, мерных. Двое, может, трое человек. Алан замер, оглядываясь. Укрытия не было – голый коридор с гладкими стенами. До ближайшей двери – метров пятнадцать. До поворота, откуда шли шаги, – десять.