Анастасия Каплий – Цена жизни: Возвращение долгов (страница 3)

– Я видел, – продолжил Вейн, – как один незадачливый маг «всего лишь» хотел напугать ростовщика, сжечь ему контору. Закончилось тем, что вместе с конторой сгорели три соседних дома и лавка простого пекаря через дорогу. Создатель молчал. Камни кричали. Я не забыл эти крики, капитан.

Вейн подошёл к нему ближе.

– Я не дам повториться этому. Ни ради вашей мести, ни ради ваших рыцарских порывов.

– Хорошо, – Алан медленно втянул воздух, унимая биение собственного сердца. – Значит, я сделаю это не ради мести. Не ради порывов. Ради равновесия. Вы считаете, что маги – заноза в теле Ронгарда. Я, что банкиры, вроде Кортуфена, гниль, расползающаяся по его телу. Оба, возможно, правы. Но только один из нас сейчас может дотянуться до этой гнили, – он сделал паузу, заставляя себя говорить чётко, без злобы, как на допросе. – Вы хотите порядка. Я тоже. Разница лишь в том, что вы привыкли давить сверху, а я – вычищать снизу.

Вейн молчал, и повисла густая тишина.

Ему не нужно было долго вспоминать доказательства собственной правоты. Достаточно одного образа: дом, где когда‑то жил его товарищ по ордену, превращённый в безумца после того как сосед‑маг лишился контроля. Тогда Вейн держал того на руках в попытке привести в чувства.

– Вы… – наконец, произнёс он, – как и многие маги, привыкли верить, что можете распределять вину и наказание по своему разумению. И, Вы, капитан Торнфилд, считаете, что вам можно чуть больше, чем остальным, потому что вы «на стороне закона», – он сделал короткий вдох, словно отгоняя собственные воспоминания. – Но закон – это не вы, капитан. И я не собираюсь позволять ни магам, ни банкирам, ни детективам с манией героизма топтать его.

– Вот именно, – тихо сказал Алан. – Поэтому вам и нужен кто‑то, кто может подойти к Кортуфену ближе, чем позволяют ваши протоколы. Вы связаны. Я – пока нет.

Он чувствовал, как в плечах нарастает тупая, разливающаяся боль. Каждая секунда в этой рамке отнимала у него силы, которые ещё могли пригодиться. Но в голосе он старался сохранить лёгкость:

– Вы ненавидите магов, потому что видели слишком много разрушений. Я ненавижу людей, вроде Кортуфена, потому что видел слишком много тел тех, на ком “экономят” ради прибыли. Может, пора позволить одной ненависти поработать на другую?

Вейн медленно покачал головой. Он развернулся и сделал несколько шагов к выходу, его тень гигантской летучей мышью металась по стенам.

– Я ненавижу не магов, – бросил инквизитор через плечо. – Я ненавижу беспредел. Неконтролируемую силу. В ком бы она ни была. В банкнотах банкира, в пальцах мага, в револьвере детектива.

Эти слова не были признанием слабости – скорее, личным кредо. В нём не было места романтизации магии, как не было места и покорному согласию с теми, кто покупал законы. В этом они с Аланом, как ни странно, были ближе, чем казались.

Он дошёл до самой двери, взялся за скобу.

– Я не буду помогать вам сбежать, капитан, – произнес он, не оборачиваясь. Его голос прозвучал отстраненно и сухо. – Это было бы прямым предательством долга.

Он потянул дверь, и в камеру ворвалась полоска света из коридора.

– Но я… не буду и мешать, – тихо, почти шепотом, бросил он через плечо. – Если вы таки сумеете это сделать.

Дверь захлопнулась, оставив Алана вновь в кромешной тьме, пронзаемой лишь одним ослепительным лучом. Боль в суставах вернулась с новой силой, но теперь она казалась лишь досадной помехой.

На его потёртом, усталом лице расплылась медленная, хищная улыбка. Он остался совсем один, прикованный в самом сердце лабиринта, где каждый камень был пропитан враждебностью.

«Что ж, капитан, – мысленно произнёс он сам себе. – Пора проявить те самые чудеса умения выбираться из мест на букву ж».

И тьма вокруг, казалось, сжалась в тугой узел, который предстояло развязать.

Глава 3. Не золотая клетка

Особняк Эдмунда Кортуфена был непохож на тюрьму. Он был ей в самой изощренной форме – тюрьмой без решеток, где роль стражей исполняли шепот паркета под ногами и безмолвное внимание слуг. Стены, окрашенные в теплые, глубокие тона цвета спелого вина и старого золота не давили, а обволакивали. Они впитывали звуки, превращая даже отчаянный стук сердца в приглушенный такт. Воздух был чист и прохладен, пах воском для полировки дерева и едва уловимыми нотами дорогих духов, которые Эдмунд, казалось, распылял в пространстве вместо воздуха.

Ее апартаменты на втором этаже были образцом утонченного вкуса. Не вычурного, не кричащего, но безупречного. Высокие окна в резных деревянных рамах выходили в закрытый сад, где клумбы были разбиты с математической точностью, а дорожки подметали до стерильной чистоты. Тяжелая, темная мебель работы лучших мастеров Кантарала стояла так, будто росла из пола. Ни одна лишняя безделушка, ни один неуместный акцент. Все служило напоминанием: здесь нет места хаосу, случайностям и волеизъявлению.

Ее личная охрана состояла из двух женщин с каменными лицами и руками, знающими толк не только в застегивании корсетов. Они представлялись Кларой и Элизой. Служанка, приставленная к ней для «удобства», – юная, пугливая Лилия – опускала глаза, едва Миранда пыталась с ней заговорить. Прогулки по саду – только в сопровождении. Любая попытка уклониться от этой опеки встречала вежливое, но железное «не могу позволить, мадемуазель, ваша безопасность превыше всего». .

«Не золотая клетка, – думала Миранда, стоя у окна и глядя на сад, где даже птицы пели как-то слишком правильно. – Золотой саркофаг».

Эдмунд навещал ее ежедневно. Его появления были тихими, как скольжение тени. Он входил без стука, но его присутствие ощущалось сразу – по щелчку замка, по изменению давления в воздухе.

– Дорогая, – его голос был ласковым одеялом, которым он пытался укутать ее волю. – Как твое самочувствие? Надеюсь, день прошёл спокойно? Если что-то нужно, то только скажи.

Он усаживался в кресло напротив, расспрашивал о её самочувствии, о книгах, которые она читала, рассказывал городские новости, тщательно отфильтрованные от всего, что могло её взволновать. Все его существо сияло подчеркнутой, почти болезненной нежностью. Его пальцы могли поправить прядь ее волос, коснуться щеки, взять ее руку в свою. Каждое прикосновение было актом владения, заботливым, но окончательным. Приносил книги – научные трактаты по механике, те самые, что она любила в прошлой жизни. Расспрашивал ее о теориях передачи энергии, о свойствах металлов, и в его глазах читался неподдельный интерес. Эдмунд вёл себя как идеальный жених, заботливый и внимательный. И от этой сытой, выверенной учтивости у Миранды сводило зубы. Она отвечала ему тем же – отполированными, светскими фразами, её улыбка была холодным и точным инструментом. Она играла свою роль, и, чем лучше у неё получалось, тем глубже прятала бурю внутри.

– Я благодарна за заботу, Эдмунд, – отвечала она, и ее голос звучал ровно, отполировано, как поверхность стола, за которым она когда-то работала. – Но чтение… оно лишь разжигает тоску. Мои пальцы помнят вес инструмента. Мой ум жаждет работы, а не праздных размышлений.

Он смотрел на нее, оценивая. Зеленые глаза Миранды были чисты от всякой непокорности, в них плескалась лишь тихая, утонченная грусть.

– Я боюсь, что работа расстроит твои нервы, – говорил он, поглаживая ее пальцы. – После всего пережитого…

– Напротив, – она позволяла своему голосу дрогнуть, вкладывая в него всю силу актерского мастерства, отточенного за годы в лавке. – Это будет лекарством. Возможность создавать… это единственное, что напоминает мне, что я все еще жива. А не просто украшение в твоем доме.

Он задумывался, и она видела, как в его голове щелкают счеты – выгоды и риски. Выгода: спокойная, увлеченная невеста. Риск: дать ей в руки инструменты и материалы.

– Хорошо, – согласился он как-то вечером. – В восточном крыле есть подходящая светлая комната. Я распоряжусь, чтобы ее оборудовали всем необходимым.

Ее сердце екнуло, но она лишь склонила голову в благодарности. Это была первая победа. Маленькая, но реальная.

На следующий день ее провели в просторное помещение, залитое светом. Здесь пахло деревом, маслом и пылью – запахами свободы. Станки, инструменты, ящики с металлом и камнями – все было лучшего качества. И все было новым, купленным специально для нее. Ни одной старой, привычной вещи. Ни одного угла, где могла бы таиться память. Даже в своей уступке Эдмунд контролировал каждый атом ее существования.

Она начала работать. Сначала это было притворством – она собирала простейшие механизмы, чинила принесенные слугами сломанные часы. Но постепенно мышечная память взяла свое, и пальцы сами потянулись к сложным задачам. И пока ее руки были заняты тонкой работой, ее ум искал слабину в обороне Эдмунда.

Она пыталась сблизиться с прислугой. С Лилией говорила о цветах в саду, с пожилым дворецким Мартином – о погоде и винах, которые он подавал к столу. Клара и Элиза оставались непробиваемыми. Но Миранда подмечала мелочи. Лилия краснела, когда входил молодой кучер Эдмунда. Мартин с одобрением кивал, когда Миранда точно назвала год и регион одного из бордосских вин. Маленькие ключики к маленьким замкам. Она учила их имена, запоминала привычки, улавливала в их почтительных речах нотки страха, усталости, а иногда и скрытой неприязни к хозяину.