Анастасия Калмыкова – Равнодействующая (страница 2)

Дорога к озеру не заняла много времени. Мы с бабушкой жили неподалеку.

На подходе к беседкам, откуда доносилась музыка, у меня екнуло в груди. Ноги отказывались идти. Я прекрасно осознавала, кого могу там встретить.

Возле озера стоял большой шатер, где обычно праздновали одиннадцатиклассники, а рядом были небольшие беседки, где гуляли другие ребята. Я пошла искать сначала по маленьким беседкам.

Зашла в первую и просто обомлела. Почти мне под ноги вырвало какого-то пацана, а на столе среди полупустых бутылок танцевала совсем молодая школьница. Просто бедлам.

Пошла в другую беседку – там примерно то же самое. Я обошла все три маленькие беседки, Виты там не было. Оставалось только одно. Идти в самое логово зверя.

В шатре громко играла музыка, свет был приглушенный, пахло дорогим алкоголем, и повсюду были пьяные выпускники.

Я пыталась рассмотреть Виту.

Мигающие гирлянды бросали на лица резкие, рваные тени, превращая знакомые черты в гримасы. Я протиснулась между двумя целующимися парочками, проползла мимо круга, где кто-то на спор пил что-то из горла, и наконец увидела подругу.

Виталина сидела в дальнем углу на краю дивана. Рядом с ней, положив руку на спинку за ее спиной, сидел Артур. На нем была другая рубашка – темная, но на шее и на манжетах все еще виднелись неуловимые, смутные разводы. Он что-то говорил ей на ухо, а Вита, с остекленевшими от выпитого глазами и глуповатой улыбкой, кивала. Она была явно не в себе.

Яркая, холодная волна злости ударила мне в виски. За то, что она позволила подсесть к себе этому ублюдку. За то, что не отвечала на звонки. Но тут же волна отхлынула, сменившись леденящим страхом. Потому что Артур увидел меня.

Его взгляд, скользнувший через толпу, стал острым и сосредоточенным, как у хищника, учуявшего долгожданную добычу. Он не прекратил говорить с Витой, даже не изменил позы, только глаза его прилипли ко мне, и уголок рта дрогнул в едва уловимой усмешке.

«Вита, уходим отсюда», – хотелось крикнуть. Но горло сжалось.

Я сделала шаг в их сторону, но ко мне вдруг прилип парень из свиты Артура – Егор. Он пах перегаром и потом.

– О, а вот и героиня дня! – гаркнул он, хватая меня за локоть так, что стало больно. – Пришла наконец! Мы уж думали, ты струсила!

Я резко дернула руку.

– Отвали.

– Ух, дерзкая! – Он заслонил собой проход, широко раскинув руки. Вокруг уже начали оборачиваться. Музыка грохотала, но наш маленький островок привлек внимание. Я видела, как Артур медленно, с театральным вздохом, поднялся с дивана и, небрежно потрепав Виту по щеке, направился к нам. Вита, будто очнувшись, заметалась взглядом и, увидев меня, попыталась встать, но ее пошатнуло.

– Ольховская, – произнес Артур, и вокруг на секунду стихло, будто ждали этой реплики. Он подошел вплотную. От него пахло той же краской, смешанной с одеколоном. – А я думал, ты больше никогда не покажешься.

– Я пришла за Витой. Отойди, – голос прозвучал тише, чем я хотела, но хотя бы не дрожал.

– За Виталиной? Она тут отлично проводит время, – он усмехнулся. – А нам с тобой надо поговорить. Про твой.. художественный перформанс сегодня. Ты мне весь выпускной испортила, мышка.

Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отступила, наткнувшись на Егора. Тот сзади схватил меня за запястья, скрутив их. Сердце заколотилось, в ушах зазвенело.

– Отпусти! – жалобно вырвалось у меня, и я попыталась вывернуться, но его хватка была железной.

– Тише, тише, – Артур говорил почти ласково, стоя так близко, что я видела мельчайшие крапинки краски на его щеке. Его черные пьяные глаза нагло блуждали по мне – Не надо истерик. Мы просто хотим.. восстановить справедливость. Ты испортила мне одежду. Я думаю, это несправедливо.

Вокруг уже образовался плотный круг. Смеющиеся, жадные лица, с включенными камерами. Никто не вмешался. Это был спектакль, а они зрители. Я искала глазами Виту – она, бледная, пыталась протиснуться к нам, но ее кто-то удерживал за плечо, приговаривая: «Не лезь, смотри».

– Что ты хочешь? – прошипела я, задыхаясь от унижения и страха.

– Что хочу? – Артур притворно задумался, обводя взглядом одобрительно ухмыляющуюся публику. – Денег у тебя нет. Извинения – не катят. Знаешь, у тебя есть только одна ценная вещь. Та самая, которую ты так гордо носишь, как корону.

Он медленно, почти нежно, провел пальцами по моей длинной косе, лежавшей на плече. Ледяная догадка пронзила меня, прежде чем я успела что-то понять.

– Нет, – выдохнула я. – Не смей.

– А что? Символично же, – его голос стал тише, интимно-жестоким, только для меня. – Ты испортила мое лицо. Я испорчу твое. Ну, или то, чем ты так гордишься. Квиты будем. И, может, тогда ты наконец поймешь, где твое место.

Он вынул из кармана брюк складной нож. Небольшой, с тусклой металлической ручкой. Щелчок лезвия прозвучал как выстрел в внезапно наступившей тишине – кто-то приглушил музыку.

Паника, дикая и слепая, ударила в голову. Я рванулась изо всех сил, но Егор держал мертвой хваткой. Кто-то из девушек вскрикнул. Артур взял мою косу в руку, оттянул ее.

– Держи ее крепче, – бросил он Егору, и его пальцы впились в мои волосы у самого основания косы.

Я зажмурилась, услышав знакомый, страшный звук – резкий, рвущийся шелест разрезаемых волос. Не больно. Ужасно не больно. Только странное, пугающее ощущение легкости и потери, будто оторвали часть меня. И потом – тупой толчок лезвия о кожу на затылке, когда он дотягивал последние, неподдающиеся волосы.

Все длилось несколько секунд.

Хватка ослабла. Я открыла глаза, пошатнулась и чуть не упала. Передо мной, на полу, лежала отрезанная коса – толстая, темная, мертвая змея.

В шатре стояла гробовая тишина. Даже музыка умолкла. Потом кто-то нервно засмеялся. Кто-то ахнул.

Я медленно, будто во сне, подняла руку и дотронулась до затылка. Волосы.. их не было. Только короткие, неровные колючки, чуть ниже мочки уха, и чуть длиннее – у висков. Они едва прикрывали шею. Воздух коснулся кожи там, где его не должно было быть никогда.

Я посмотрела на Артура. Он смотрел на меня с холодным, довольным любопытством, оценивая эффект.

– Вот. Теперь ты выглядишь.. скромнее. Как и положено, – произнес он громко, на всеобщее обозрение. – Помни свое место, Ольховская.

Он развернулся и пошел прочь, к столу с напитками, как будто только что просто вынес мусор. Круг зрителей расступился перед ним, потом сомкнулся снова, но теперь все смотрели на меня. На мои короткие, нелепые волосы. На тупость и шок в моих глазах.

Первой пришла в себя Вита. Она с рыданием бросилась ко мне, обхватив за плечи.

– Сиана.. Сиан, прости.. я.. – она всхлипывала, трясясь.

Но я ее не слышала. Я смотрела на косу на полу. На свои руки. Внутри была пустота, такая огромная и холодная, что казалось, она поглотит весь мир. Не было даже слез. Только эта пустота и леденящее, четкое осознание: что-то закончилось. Навсегда. Игра в игнорирование, в мелкие пакости, в словесные перепалки. Это была война. И только что мне объявили, что я на ней – не человек, а территория, которую можно оккупировать, пометить и унизить.

Я отстранила Виту, не глядя на нее, и, шатаясь, пошла к выходу. Все просто молча расступались, провожая меня взглядами – кто с испугом, кто с брезгливым любопытством, кто с плохо скрываемым удовольствием.

Я вышла из шатра. Ночной воздух ударил по оголенной шее, и я вздрогнула. Дотронулась снова. Коротко..

Я медленно пошла по дорожке, прочь от озера, от смеха, от света. Рука все так же тянулась к затылку, нащупывая несуществующие длинные пряди.

Внутри пульсировал один-единственный вопрос: за что?

Утро началось с ужасной головной боли.

Не помню, как добралась до дома и как легла спать. Воспоминания ужасного вечера накатили разом. Дрожащей рукой я потянулась к волосам, прикоснулась и горько заплакала, больше не в силах сдерживать эмоции. Я так любила свои волосы.. действительно гордилась ими. Ненавижу этого ублюдка.

Я должна что-то сделать. Нельзя оставлять это просто так. Но что?

Пойти в полицию и написать заявление? Это ведь причинение физического вреда.

А что дальше? Его родители наверняка уладят это в два счета. Город у нас маленький. Мне не к кому обращаться за защитой.

Может, теперь они все от меня отстанут..

Господи, что я скажу бабушке.. ей нельзя нервничать.

При мысли о том, что бабуля увидит это уродство на моей голове, слезы вновь хлынули из глаз, и я обреченно упала на подушку, рыдая с новой силой.

Лишь спустя два часа смогла успокоиться и привести себя в порядок.

Решила пойти к парикмахеру перед больницей.

Внутри салона пахло краской для волос и пылью. Мастер, немолодая женщина с усталыми глазами, взглянула на мою голову, и в ее взгляде не было ни удивления, ни расспросов – лишь профессиональная оценка ущерба.

– Подравнять и придать форму? – спросила она просто.

– Да, – кивнула я, глотая ком в горле. – Чтобы.. чтобы выглядело аккуратно.

– Сделаем каре. Это оптимально при такой.. исходной длине.

Я молча села в кресло.

Она работала быстро, без лишних слов. Слышны были лишь щелчки ножниц. Я не смотрела в зеркало, пока она не произнесла: «Готово».

Передо мной была незнакомая девушка. Длинная челка-шторка почти скрывала глаза, а волосы слегка ассиметричным срезом лежали чуть ниже подбородка, аккуратно обрамляя лицо. Это было стильно. Это было красиво.. наверно. И это было чудовищным напоминанием, что под этой безупречной линией скрывается насилие. Воздух по-прежнему холодил шею.