Анастасия Калько – Заполярный (страница 7)

– Все ерепенишься, Лина? – подошла к ней Женя. – И чего ты вцепилась во все это, блин? – она повела рукой вокруг. – Ну, я – понятно, меня сюда, блин, выперли, сама знаешь, а тебе-то на фиг тут сдалось? Магазины, и те закрылись, блин, чтобы хлеба купить, надо в город плюхать… И плетью обуха не перешибешь, если решили поселок закрыть, то закроют, блин, хоть ты поперек дороги ложись!

– А ты и рада, что Заполярный закрыть хотят? – обернулась к ней Алина. – Надеешься в город вернуться?

– А кто мне запретит? – вызверилась Женя. – В Воркуте у меня квартира, законная, имею право, и пусть начальник твой и его сеструха-зэчка утрутся…

– В том, что с Ингой Трофимовной случилось, и твоей вины доля есть, – заметила Алина, – ты и сама это понимаешь.

– Да, блин, я самая виноватая! – сварливо топнула ногой Мятлина. – Крайняя по жизни, да?!

– Стыд Зевесовой вожжою не охлестывает лба, – процитировала строчку из стихотворения Марины Цветаевой Алина, – а если ты не хочешь за хлебом в город ехать, закажи доставку продуктов на дом. Тебе их к самой двери поднесут…

– Ага! Мне уже и на пару часов в Воркуте нельзя нос показать?! – возмутилась Мятлина. – Че, бешу я вас всех?

– Ты сама не знаешь, Женя, чего хочешь, – констатировала Алина, – тяжело с тобой общаться.

Мятлина что-то еще тараторила ей в спину, но Алина уже не слушала ее, отпирая дверь своего лофта. Недовольство Жени всем, что происходит на белом свете, было привычным состоянием этой молодой женщины, и на Заполярном к этому уже давно привыкли. Если на первых порах Жене сочувствовали, считая, что ей нелегко пришлось, то теперь уже притомились от ее вечного брюзжания и недовольного вида. Жаль только, что Женя, понимая, что надоела соседям, все чаще срывает свое хронически плохое настроение на трехлетней дочке Брониславе, которая пока еще не может дистанцироваться от раздражительной матери или дать ей отпор. И вынуждена терпеть Женины сцены на тему "жизнь не удалась потому, что все вокруг – сволочи".

За спиной Алины что-то ударило, хлюпнуло и завыла сигнализация ее "Мерседеса".

Алина крутанулась на пятках и увидела, как по боку внедорожника стекает клякса мокрого грязного снега, а из проема между домами к ним спешат трое крепких парней в одинаковых шерстяных брюках и коротких куртках…

– Спокойно, – подняла руку Алина, – все в порядке, ребята… Просто Женя решила поиграть в снежки.

– Смотри, кто-то так поиграет, что мокрое пятно останется от твоей тачки! – зло ответила Мятлина.

– Ну и что, на страховку новую машину куплю, не хуже, а злоумышленника быстро найдут и отправят по этапу, – пожала плечами Алина, – сейчас есть такие камеры, что под любым капюшоном или "балаклавой" личность установят.

О том, что по настоянию Алексея Матвеевича с ее машиной поработали те же техники, которые делали апгрейд его "Кнайту", и теперь "Мерседес" практически невозможно уничтожить, Алина промолчала.

– Камеры любой школьник "ослепить" может, – злорадно каркнула Женя. – Элементарно! Стекла тебе побьют или шины порежут, и тю-тю, ищи ветра в поле!

Один из "нероновцев" ухмыльнулся: "Детский сад, горшок в цветочек!". Остальные двое еле сдерживали смех.

– Можно подумать, Женя, – спокойно сказала Алина, – что тебе реально лучше жить станет, если кто-то сдует шины у моего автомобиля. Пустячок, а приятно, ак в анекдоте, да?

Из дома доносилось назойливое пиликанье скайпа. Оборвав на полуслове перепалку с Женей, Алина вбежала в лофт, на ходу захлопнув за собой дверь, сбросила ботинки и побежала на второй этаж.

На экране появилось недовольное лицо Илко. В их стойбище в чуме ерва были средства связи с городом и поселками; ежедневно к ним приезжал школьный автобус, чтобы забрать в городскую школу 12 детей из пяти чумов, а вечером привозил их обратно. У трех оленеводов и одного охотника были снегоходы, на которых ненцы отвозили в город на продажу мясо и шкуры и привозили в стойбище покупки из города…

– Охотник наш зверя добыл, мясо в город повез, – стал рассказывать Илко, – десять лет возил, всегда брали, говорили: хорошее мясо, привози еще. Сегодня привез, а там проверка. Не положено, говорят. Сертификата нет, не примут. Зверя не в сезон завалил – штрафа плати, ружье отдавай. Охотник ружье отдал, штрафа заплатил, злой приехал. И еще из города звонили: автобус наш поломался, не приедет в понедельник, детям в школу ехать не на чем.

– Опять этот чертов Петров, – выругалась Алина.

– Охотник злой приехал, – повторил Илко, – к ерву пошел: почему чужие люди нам будут указывать, как нам на своей земле жить? Женщины волнуются: на чем дети в понедельник в школу поедут? Один автобус, что ли, во всей Воркуте? Другой прислать нельзя? И как это зверя завалить нельзя, когда зверь вокруг пастбища ходит и оленей давит? Пусть дальше ходит, да? Или пусть в стойбище придет, на людей нападет потому, что не сезона? Никогда такого не было, – Илко набил трубку табаком, прикурил. – В стойбище дружно жили. А теперь из-за чужака волнуемся, ругаемся. Что ему от нас надо?

– Он думает, что лучше всех знает, как надо жить, и всех этому учит, – хмыкнула Алина, – и мне кажется, что неспроста они так насели на Заполярный и на вас, потому, что вы поблизости оленей пасете… Не переживайте. Мы в этом разберемся и отошьем Петрова. Отстанет от нас, как миленький.

– Охотники ведь могут и отомстить, – предупредил Илко. – Один уже собирался. Ерв его удержал. Сейчас удержал, а потом уже не сможет… или не захочет. Мы ведь не будем вечно терпеть. Вы хотите, чтобы все по-вашему жили? Но ведь это вы к нам пришли, а не мы к вам. И мы не требуем, чтобы вы по-нашему жили. А вы все на свой лад перестроить хотите…

– Не надо обо всех нас судить по отдельным придуркам, – попросила Алина. – Все было нормально, пока не заявился этот индюк. У вас ведь тоже люди разные бывают, и умные, и глупые, но это же не значит, что все хасова такие!

– Однако верно, – согласился Илко. – У нас тоже люди разные. Но вот ваши, когда смеются над нашим охотником в городе – одет не так, телефона дорогого нет – забывают, что охотник в тундре и зимовать, и пурговать умеет, а пусти городского с телефоном в тундру, и его спасать придется, и телефон дорогой не поможет. И мы над вами не смеемся. Просто понимаем, что вы другие… А этот индюк хочет, чтобы все как он были…

Алина нахмурилась. Дурак Петров ухитрился взбаламутить даже оленеводов в стойбище. Это уже слишком – устраивать проверки и штрафы охотникам, отнимать у них ружья, а теперь еще и школьный автобус так "вовремя" сломался!.. До этого, приехав в стойбище, Петров держался грубо и вызывающе, игнорируя гостеприимство ненцев; по словам Илко и Маяне даже ерву нахамил, что по ненецким понятиям было вопиюще. Стариков и вождей ненцы чтили. У них не было этой новомодной тенденции – "вы свою жизнь прожили, вот и сидите в сторонке, не мешайте жить молодым, помалкивайте и сопите носом!". Поэтому поведение приезжего чиновника вызвало у оленеводов недоумение, а потом и неприязнь. "Дурак, – подумала Алина, – привык напирать, как танк на песочницу, орать во все горло, выражений не выбирать, и не понимает, что здесь так нельзя. В Воркуте таких понторезов не привечают, а среди коренных жителей и подавно не поймут, что это за борзота к ним свалилась… Да, ненцы очень терпеливы и снисходительны, они действительно спокойно относятся к тому, что бок о бок с ними живут горожане, не навязывают нам свои порядки и устои, а в своих стойбищах живут как заведено у них, и прощают нам хихиканье, глупые анекдоты и назойливые просьбы "сфоткаться". Но если их всерьез оскорблять или вредить, то может и в ответ прилететь! Я бы не стала бычить парней, которые и на белого медведя ходят. Не буди лихо, пока оно тихо! Жаль, что Петров этого не понимает…"

Поговорив с Илко, Алина выглянула в окно. Во двор вползала сине-белая машина с мигалкой – приехал воргашорский участковый, которому сообщили о вандализме на Заполярном и скинули фото расписанных стен энергоблока. Вышедшего из машины капитана полиции тут же обступили жители двора и наперебой начали рассказывать ему о произошедшем.

"Ну и выходной выдался! – подумала Алина. – Только и того, что выспалась. Ладно, завтра наверстаю: встречу Навицкую, отвезу в гостиницу и займусь домашними делами. Как там у Симонова: "Ничто нас на свете не может вышибить из седла! «..»

Но день был еще не закончен. И, поговорив с соседями, участковый подошел к лофту Добровольской и позвонил в дверь…

*

Первые островки снега под деревьями в лесополосе замелькали за окнами после Ухты. По мере приближения к Печоре они становились все шире, постепенно сливаясь в сплошное полотно, устилавшее землю. В Печоре над серебрящимся от снега перроном вилась легкая поземка.

– Да, зря я в вагоне мороженое не купил, пока его разносили, – посетовал Уланов, когда они вышли размяться на длительной стоянке, – здесь его не очень-то поешь, зубы примерзнут.

– Зевать не надо было, – поддразнила его Наташа, – пока ты раздумывал, все мороженое съели… Или терпи теперь до Воркуты, там поешь "Сыктывкарского", или грызи на платформе задубевшее!

– Можно на вокзале купить и съесть в вагоне, – посоветовала проводница, застегивая теплую форменную куртку.