Анастасия Градцева – Ты мой худший вариант (страница 34)

– Да пошел ты, – я вырываюсь из его хватки и со всей силы толкаю его в грудь. От обиды на ресницах вскипают слезы. – Ты вообще о чем-то можешь думать, кроме денег? Мне они не нужны!

Зак снова хватает меня, но на этот раз крепко – так, что мне не вырваться.

– А что тогда тебе нужно? – почти рычит он.

– Какая разница! Ты все равно мне этого не сможешь дать!

– Да блядь! – он так сильно злится, что буквально рычит на меня. – Ты можешь нормально сказать без всяких этих ваших бабских вывертов?

– Нет!

– Лия!

– Уйди!

– Лия!!!

И в какой-то момент всего этого становится так много: моих слез, его злости, этих криков, крепкой хватки на моих плечах, что я не выдерживаю и выпаливаю ему прямо в лицо:

– Я люблю тебя!

Зак замолкает. Медленно выдыхает, а потом каким-то странным, будто неживым голосом повторяет:

– Любишь?

– Да, – я уже ругаю себя за то, что сказала, но обратно эти слова не вернуть. – Поэтому я и не хочу, чтобы… Ты все равно скоро уедешь и… и мне сложно… поэтому будет легче, если ты не будешь меня трогать… и я…

У Зака каменеет лицо. Становится каким-то чужим, и на нем прорисовывается незнакомое мне выражение брезгливости.

– Не ожидал от тебя, – тяжело роняет он. – Блядь… ну только не от тебя.

Он отворачивается и трет виски пальцами.

– Сука, все как всегда. Вы это где-то в журналах вычитываете или что? Или, блядь, на курсах каких-то? Я думал, у нас с тобой все по-честному. Что мы с тобой…ну… партнеры что ли. Лучше бы ты денег попросила. Серьезно. А эти дешевые манипуляции…Тошнит от них.

И до меня только в этот момент доходит, что он мне не поверил. Вот просто взял и не поверил.

– Но это ведь правда, – глупо шепчу я. – Я правда тебя люблю. Но я за это ничего не требую, честное слово. Прости, что сказала. И от договора я не отказываюсь…

– Зато я отказываюсь, – резко перебивает меня Зак и тянется за пиджаком, лежащим на кровати. – Мне это нахер не надо. Терпеть не могу, когда из меня делают идиота. Какая, нахер, любовь? Что ты во мне успела полюбить за эти сколько там дней? Мой член? Мою смазливую рожу? Мои деньги? Что ты вообще про меня знаешь? Ничего!

У меня как будто в горле торчит острая спица. Болезненным спазмом сводит голосовые связки, и я даже сказать ничего не могу. Признаться в любви тому, кто тебя не любит, уже само по себе унизительно, а искупаться к тому же во всех этих злых, обидных и несправедливых обвинениях…

– Ну вот, а теперь ты молчишь, – зло выплевывает Зак. – Прекрасно, блядь! Больше нечего сказать?

Больше нечего.

Ты прав.

Я пожимаю плечами и отворачиваюсь к окну. За моей спиной раздается яростный стук шагов, а через пару минут в коридоре громко хлопает дверь. И воцаряется такая тишина, что я слышу только свое прерывистое, со всхлипами, дыхание.

Глава 22. Когда я больше не могу

Очень непривычно ехать в колледж на автобусе. Так же непривычно, как снова надевать на себя свою старую юбку и старый пиджак. Почему-то мне кажется, что у меня нет морального права носить те красивые, купленные Заком вещи после того, как мы с ним расстались.

Хотя как можно использовать слово «расстались», если мы никогда и не были в отношениях? Нет, лучше уж просто сказать – разорвали наш договор.

Да, так будет точнее.

Я до ужаса неловко чувствую себя в своей старой одежде, как будто бы из неё выросла. Теперь, когда я знаю, как должна выглядеть на самом деле, все это мне кажется некрасивым и безвкусным. Я обязательно куплю себе что-нибудь новое, а те вещи… Не знаю, может, отдам на благотворительность. Я почти уверена, что Зак их обратно не примет.

Но снова убрать в пучок волосы я себя заставить не могу. Пусть свободно падают на плечи и спину. В конце концов, ими можно прикрыться от любопытных взглядов, а мне это сегодня пригодится.

Я была уверена, что прореву все выходные, но слез почему-то не было. Только какая-то глухая пустота внутри, от которой ничего не спасало – ни фильмы, ни книжки, ни любимое рисование. Хорошо, что мама всю субботу и воскресенье провела с тем самым швейцарским мужиком, забегала домой только переодеться и была такая счастливая, что не заметила, что со мной творится. Это правда хорошо. У меня не было сил объясняться еще и с ней.

Все выходные я лежала на кровати, бездумно смотрела в потолок и дергалась от каждого уведомления, которое приходило на телефон. Я надеялась, что Зак мне напишет.

Но он так ничего и не написал.

Я иду по коридору колледжа и машинально ищу взглядом широкую спину и темноволосый затылок, хотя обещала себе этого не делать. Но не могу. Нахожу его почти сразу – он стоит у расписания и о чем-то разговаривает с одногруппником. Руки в карманах, плечи напряжены, а лицо такое, как и всегда. Как будто ничего не случилось.

– Ну и хорошо, – еле слышно шепчу я себе под нос. – Хорошо…

Я быстро сворачиваю в коридор, чтобы он меня не заметил, и иду в аудиторию. Глаза неприятно ноют и зудят, напоминая мне о том, что за эти две ночи я так и не смогла нормально уснуть, но это все неважно. Важно идти сейчас на пару, внимательно слушать и быть хорошей студенткой. Самой лучшей.

Но проблемы неожиданно возникают там, где я их совершенно не ждала.

– Истомина, ваше эссе никуда не годится, – небрежно бросает мне Магда Валерьевна, и в глазах у нее сияет плохо сдерживаемое злорадство. – Я ставлю вам незачет и недопуск к экзамену.

– Но почему? Вы же сами его приняли неделю назад и сказали, что там все в поря…

– Истомина, вы сейчас обвиняете меня в том, что я вру?! – моментально повышает она голос, и я испуганно мотаю головой.

– Я переделаю, – обещаю я. – Скажите, что не так, и я переделаю.

– Срок сдачи эссе уже вышел, – отбривает Магда Валерьевна. – Так что к экзамену в летнюю сессию вы не допускаетесь.

– Но… но это же несправедливо, – вырывается у меня. – Вы не можете!

– Решайте этот вопрос с директором, – роняет она неохотно. – Если он позволит, я, так и быть, закрою глаза на ваши долги.

Я кусаю губы, пытаясь не заплакать.

А вот и приветы от директора. Зря я надеялась, что он не станет ничего делать.

На английском меня вызывают перед всей аудиторией и долго гоняют по всем темам, а затем обидно резюмируют, что мой уровень знаний не соответствует даже первому курсу, не то что второму. Намекают на то, что мне здесь не место, а на перемене я получаю ожидаемый ядовитый комментарий от Вишневской.

– Что, Истомина, все мозги растеряла, пока с Громовым трахалась?

Я не вижу смысла отвечать. Поэтому просто молча прохожу мимо.

От третьей пары я не ожидаю ничего хорошего, но Вадим Семенович, как ни странно, ведет себя так, как и всегда: скучно и монотонно рассказывает очередную тему, расхаживая из стороны в сторону. Что ж, уже чуть легче. Хотя бы с одним предметом не будет проблем. Жаль только, что там будет только зачет, а у Магды экзамен…

К которому меня обещали не допустить. Вернее, допустить только после разговора с директором, но к нему я ни за что не пойду.

Или лучше все же пойти?

Я стою посреди коридора, тупо замерев посреди огибающей меня со всех сторон толпы студентов, и не понимаю. Абсолютно не понимаю, что мне сейчас делать. В голове пустота – белый лист. Или скорее серый.

Мысль попросить помощи у Зака вспыхивает в голове автоматически, но я ее прогоняю с особой яростью. Я больше в жизни у него ничего не попрошу! Никогда! Ни за что!

Может, поговорить тогда с мамой? Нет, не то чтобы она могла мне помочь, но… Но я должна ей хотя бы рассказать про случившееся.

Я ищу маму в столовой, на кафедре и в аудитории, где у нее должна быть следующая пара, но ее нет нигде. На звонки она тоже не отвечает, и я уже начинаю сходить с ума от тревоги, когда наконец натыкаюсь на нее в преподавательском туалете, от которого мама мне еще в прошлом году дала ключ. Она стоит возле раковины и моет руки.

– Мам, а я тебе везде иска… – бросаюсь я к ней, но не договариваю. Слова комом встают в горле, когда я с ужасом смотрю на мамины узкие запястья, на светлой коже которых проступают багровые синяки.

Мама бледная. По ее лицу текут слезы, и она с таким ожесточением трет руки, как будто пытается содрать с них кожу. Намыливает, смывает и снова намыливает.

– Кто… кто это сделал? – с трудом совладав с голосом, спрашиваю я.

Она молчит.

– Мама! Мама!!!

– Не кричи, Лия, – мертвенно-спокойным голосом говорит она, продолжая мыть руки. – Лучше скажи, почему у тебя недопуск к экзамену. Ты же обещала делать все домашние задания. Я понимаю, что у вас любовь, но ты же знаешь…

– Мама, – яростно перебиваю ее я. Во мне растёт дикая невозможная злость, которой я в жизни не ощущала. – Кто? Кто это сделал?