Анастасия Градцева – Ты мой худший вариант (страница 35)
Она молчит.
– Дэннис твой?
Мама мотает головой так сильно, что мне вдруг кажется, что она у нее отвалится.
Не он. Значит… Значит…
– Ты у него была, да? – почему-то шепотом спрашиваю я. – Из-за моего недопуска?
Мама кивает, и слезы снова текут по ее лицу.
– Звони своему Дэннису, – говорю я жестко. – Пусть он приедет и побьет его. Или посадит. Он же может. Он какой-то крутой начальник у тебя.
– Нет! – мама выкрикивает это с таким ужасом, что я непроизвольно отшатываюсь. – Ни за что.
– Тогда я сама позвоню.
– Нет! – мама смотрит на меня с упрямой решимостью. – Нет, Лия, ты этого не сделаешь. Я запрещаю. Я нравлюсь Дэннису. Нравлюсь, понимаешь? А вся эта грязь… Думаешь, как он будет смотреть на меня, если я скажу, что этот… этот меня трогал…
Она резко отворачивается от меня. Такая счастливая, такая сияющая вчера, сейчас мама выглядит сломанной куклой. И я так сильно ненавижу за это директора, что готова убить его.
Никакое образование не стоит вот этого. Не стоит маминых слез и моего бессилия. Не стоит синяков и того, о чем она так старательно молчит.
Я сегодня же заберу документы. И маму уговорю уволиться.
Но сначала… Сначала я пойду и скажу этому старому мудаку (кажется, именно так его все время называл Зак) прямо в лицо то, что давно пора было сказать.
Я молча выхожу из туалета и иду по коридору. Есть грань, за которую нельзя переступать. Есть то, что нельзя терпеть. Ни при каком раскладе.
И я впервые думаю о том, что мама… мама не права. Ей с самого начала нельзя было это замалчивать. Мне просто всегда казалось, что она взрослая, что она точно знает, как правильно, ведь взрослые на то и взрослые, чтобы лучше понимать жизнь, но…
Но, кажется, я ошибалась.
Я подхожу к двери приемной, решительно вздыхаю и нажимаю на ручку. Вхожу туда нагло, бесцеремонно, без стука, и в первую минуту замираю от удивления, потому что секретаря там нет. На месте секретаря сидит Жанна, закинув свои длинные ноги в блестящих ботильонах прямо на стол, где лежат какие-то бумаги.
– Привет, – тянет она, как будто даже не удивившись. Ее голос, как ни странно, звучит довольно дружелюбно. – Пиджак у тебя, конечно, полный зашквар. Ты его на какой помойке выкопала?
Я молчу.
– Секретарши нет, если ты к ней, – продолжает она беспечно, с интересом разглядывая свои длинные, нежно-розовые ногти.
– А где она? – зачем-то спрашиваю я.
– Понятия не имею, – зевает она. – Я сама только что пришла. А чего ты без Захара? Поссорились?
На последнем слове в ее голосе вдруг звучит такое радостное возбуждение, что мне даже противно становится.
– Я к директору, – говорю я решительно. – Где он?
– Так-так, – раздается голос слева от меня, и я машинально поворачиваю голову.
Он стоит в дверях своего кабинета, такой раздутый, такой лоснящийся, с этой толстой шеей, на которой не сходится воротник рубашки, и с самодовольной мерзкой улыбкой, от которой меня тошнит.
– Значит, нерадивая студентка Истомина пожаловала, – проговаривает он чуть нараспев. – Недопуск к экзамену – дело серьезное, тут, знаете ли, угроза отчисления рисуется в перспективе. И преподаватели на вас жалу…
– Вы угрожали моей маме, – резко, громко и решительно перебиваю его я. В моей груди клокочет ярость, такая сильная и жгучая, что страху там просто не остается места.
Как там говорил Зак? «Ну что он тебе может сделать?»
Действительно, что он мне может сделать, если я больше не собираюсь тут учиться?
Ничего не может.
А я могу. И сделаю.
– Угрожал? – неверяще переспрашивает директор, и его глаза вдруг сужаются. – Что ты несешь?
– Вы приставали к ней, пользуясь служебным положением, – четко выговариваю я. – Это называется харрасмент, если я ничего не путаю. И за него полагается уголовная ответственность.
– Ты головой ударилась? – рявкает на меня директор, но вдруг замолкает, словно сам себя останавливает.
Он делает вдох, судорожно дергает воротничок своей рубашки и начинает говорить совсем другим голосом. Мягким и спокойным.
– Вы что-то путаете, Истомина. Но раз вас и вашу маму что-то беспокоит, я как руководитель не могу этого так оставить. Давайте все обсудим. Пройдемте ко мне в кабинет.
А потом он поворачивается к Жанне, которая стоит и смотрит на нас с приоткрытым от изумления ртом, и говорит ей жестко:
– А ты давай домой. Нечего тебе тут делать.
– Пап, но я же только пришла, – протестует она.
– Жанна. Я сказал тебе: домой.
– Да я здесь тихонечко посижу, пап, – она кивает на кресло секретаря. – Я не буду мешать. Вы же все равно там будете разговаривать.
Директор молча подходит к столу, берет оттуда маленькую блестящую сумочку, сует ее в руки Жанне, а потом приобнимает ее за плечи и ведет к дверям.
– Не спорь со мной, малыш, у меня много работы, – говорит он ласково, но очень твердо. – Вечером вернусь, сходим с тобой и с мамой в ресторан. А сейчас давай, нам со студенткой нужно обсудить очень важные вещи, и ей будет неловко, если ты тут будешь. Правда, Истомина?
– Да? – почему-то неуверенно отвечаю я.
Нет, я понимаю, что директор не хотел бы, чтобы его дочка слышала это, но… Но что-то во всем этом мне не нравится.
Жанна переводит взгляд с директора на меня, и я впервые вижу ее растерянной.
– Пап…
– До вечера.
Директор решительно выпроваживает ее за дверь, а потом достает из кармана брюк ключ и закрывает приемную изнутри.
– Чтобы нам не помешали, – с улыбкой поясняет он. – А то у меня тут проходной двор. Пойдемте, Истомина.
Я иду вслед за ним в кабинет, он закрывает за нами еще одну дверь и широким взмахом руки предлагает мне присесть на кожаный диванчик для посетителей.
– Ну что ж, я вас внимательно слушаю, – говорит директор и вздыхает с укором. – Видимо, вас и правда что-то сильно взволновало, раз вы пришли сюда и стали бросать мне в лицо бездоказательные обвинения.
Его голос звучит мило, слегка раздосадованно, и он совсем не выглядит виноватым.
В первое мгновение мне даже кажется, что я ошиблась и что он к домогательствам не имеет никакого отношения, но тут же заставляю себя встряхнуться.
Я вспоминаю синяки на маминых запястьях, страх в ее глазах, мой недопуск к экзамену, и начинаю говорить, глядя в стену. Смотреть ему в лицо я не могу.
Я высказываю директору все. Все то, что так долго боялась сказать.
– И доказательства у нас есть, – с вызовом завершаю я. – Мы с мамой пойдем сегодня в полицию и покажем ее синяки. Она напишет заявление!
– Очень убедительно, – хмыкает он. – И кто поверит ее словам?
– Есть еще мои слова. Я вас слышала! Как вы говорили ей, чтобы…
Директор вдруг откидывает голову и смеется. Огромный живот, на котором не сходится пиджак, дрожит и трясется.
Отсмеявшись, он начинает говорить, и теперь в его голосе нет ни следа былой мягкости и ласковости.
– Ты дура. И мамаша твоя дура. Принципиальная. Вы никогда и ничего не докажете. А вот я могу легко испортить вам жизнь.
– Она уволится! И я тоже уйду! И вы ничего нам не сделаете! – я вскакиваю с дивана.