Анастасия Евстюхина – Мюонное нейтрино, пролетевшее сквозь наши сердца (страница 37)
– Ну, видимо, не особо.
Люся угощала Таю подобным салатом из слов-паразитов всякий раз, когда та спрашивала о Захаре. Дело было не в желании что-то от подруги утаить; Люся сама не понимала, как так вышло.
Романтическая история растворялась постепенно, день ото дня; и Захар, и Люся честно пытались это остановить, но теперь каждый из них существовал в своей среде, где другому не находилось места, а то, что связывало их, не оказалось достаточно прочным, чтобы объединить эти среды, слить их в единую – общую.
В конце концов обоим пришлось признать: если любовь не выдерживает разлуки в одну ветку метрополитена, то «ну, видимо, не особо» и любовь.
А как же Тая?
Неужели она ошибалась, рисуя в воображении ангелов, сверкающими нитями сшивающих невесомые края душ Захара и Люси?
Дачный роман от скуки? Ласковый летний сквозняк в молодой голове?
– Пойдем сегодня вечером сидеть на пруды, – предлагает одноклассница.
На улице солнечно, сухо, на прудах полно народа, конечно, и парней на скейтбордах, роликах, велосипедах для прыжков – полно.
– Пойдем, чего дома сидеть? Познакомимся с кем-нибудь.
Люся вздыхает.
– Ой, я туплю. Ты же несвободна. Извини. Тогда Машку позову. Не одной же переться.
Несвободна.
Люся сидит у окна, за которым звенит, покачиваясь, последний золотой вагон уходящей веселой осени.
Она несвободна.
Вечный праздник юности – катись мимо! Гулянки-посиделки уже не для нее.
Она скована обетом верности, данным на словах, но все равно незыблемым, непоколебимым. Ведь как иначе! Если уж назвалась чьей-то девушкой, то теперь нельзя гулять по вечерам на прудах и кокетничать, как свободной.
Можно позвонить своему парню по телефону: на полчаса соединить параллельные миры хрупкой нитью радиоволны.
В воскресенье, когда Захара отпустят родители, можно погулять на прудах с ним.
А если в воскресенье будет дождь?
Сегодня четверг. Хорошая погода. И так хочется на пруды!
Люся надевает новую юбку до середины бедра, красится, завязывает любимый бледно-голубой шейный платок – на солнце он очаровательно играет серебристыми узорами. «Схожу на пруды. Ни с кем знакомиться не буду. Посижу на скамеечке, съем эскимо».
Вода играет на солнце, как скомканная обертка. Проплывают мимо, мягко покачиваясь на рессорах, яркие корабли детских колясок. Где-то заливается соба– чонка.
Люся щурится.
Она думает, думает.
Ножки в капроне лаково блестят. Губы липкие от мороженого.
На противоположном берегу пруда одноклассницы и одноклассники опятами облепили скамейку. Аромат их радости доносится до Люси, дразнит ее, как голодного – дух из приоткрытой двери булочной.
Она находит в телефонной книжке номер Захара. Звонит ему и говорит, как в сериалах, мол, прости, не знаю, что тогда на меня нашло, это была ошибка (ошибка, Хулио!), давай расстанемся.
– Прикольно, – произносит Захар тихим сдавленным голосом. Неожиданно. Искреннее слово поджигает бумажный цветок сериальной фразы.
Люся с бьющимся сердцем нажимает отбой.
Порыв ветра в эту секунду загоняет солнце в тучу, сдувает в пруд желтую крону с клена, как пламя с именинной свечки.
На другом берегу пруда смеются.
Солнце выкатывается из тучи обратно, как мяч сквозь рваную сетку ворот во дворе, в высоком небе звонят колокольчики, стекла домов стоят хрустальным сервизом в бабушкиной этажерке.
Люся медленно идет вдоль пруда в новой юбке с блестящими кукольными ногами.
Она выторговала свою свободу.
Поменяла слово мертвое на слово живое.
Люся вспоминает, как они ехали в метро с Захаром: обнявшись, возле таблички «Осторожно, двери закрываются» – их лица освещали вагон пушистым персиковым светом отважного, непуганого счастья, не боящегося взглядов. И на них смотрели: таяли сердца пенсионерок с авоськами, серолицых клерков и загнанных работой и домом тетенек со складками между бровей, таяли сердца, оплывали воском под пиджаками, под плащами, под осенними пальто с совиными глазами больших пуговиц.
– Мы расстались.
– А что так?
Таино сердце подпрыгнуло, как щенок. Волна радости моментально распространилась по телу. Каждая клеточка встрепенулась, завибрировала, готовая танцевать лам– баду.
Трудно было смирить радость – разлилась, растеклась рекой, разбежалась ручейками. Тая щебетала на какие-то другие темы, слова ее сверкали, как маленькие самоцветы. Люсины слова ложились сверху сухой листвой.
Больше о Захаре не говорили, но тень его продолжала прятаться за углами диалогов.
Тая каждое утро проверяла лайки на Люсиной страничке вконтакте и, не находя Захаровых, успокаивалась на весь день.
По вечерам, точно чай с мятой, заваривала она успокоительный разговор с подругой о пустяках, окольными вопросами убеждаясь в том, что решение о расставании принято окончательно и обжалованию не подлежит.
Лишь однажды провела она день в смятении: перед уходом на занятия ею была обнаружена на стене у Люси грустная песня от Захара.
Тая даже в школу не пошла.
Завернула за угол, чтобы родители в окно не засекли, повернула в другую сторону. Проехала на незнакомом автобусе несколько остановок. Забежала в чужой пустой двор.
Скорые поезда отчаянных мыслей пролетали сквозь ее сознание, взметая ворохи листвы и бумаги.
До окончания уроков просидела она в красной беседке детского садика, расчесывая ресницами солнечные лучи.
Но вечером пришло успокоение: Люся в песне не усмотрела никакого подтекста, уделила ей времени не более, чем прочему контенту, прилипшему к ее стене за прошедшие сутки, – послушала, лайкнула на автомате.
Алобоким яблоком лежала эта мысль в мертвой траве страхов и сомнений.
Город между вами.
Осенний солнечный город.
Черные тени золотых домов.
Телефонное молчание.
Неотправленные сообщения.
Однако Тае нежданно-негаданно выпал приз. Родители попросили ее съездить к родителям Захара передать конверт для председателя садоводства.
В трамвае она не могла усидеть на месте, сердце тикало в груди, запустив обратный отсчет, как таймер у киношной бомбы.
Прежде чем позвонить, суетливо, с сумкой под мышкой, в последний раз послюнявила Тая две непослушные пряди волос на висках – хотя и без этого лежали они ровно.
Дверь открыл Захар.