Анастасия Евстюхина – Мюонное нейтрино, пролетевшее сквозь наши сердца (страница 29)

Идти дальше вроде бы было некуда – если бы Тая гуляла вдоль ручья, она не успела бы скрыться из виду.

Где же?

Люся прошла немного вперед по камням и осторожно выглянула из-за валуна в человеческий рост.

Отсюда не было видно Таю – место, надо сказать, она выбрала с толком, – но сквозь мягкий шум воды можно было расслышать, если напрячься и знать, что что-то должно быть слышно, как внизу будто бы откашливаются, только слишком уж странно, исступленно, рывками, с жутким гортанным хрипом.

Держась за валун, Люся осторожно слезла, сделала несколько мелких шажков по хрустящему галечнику; стараясь не шуметь, присела за вторым валуном, поменьше. Выглянув из-за него, она наконец-то увидела подругу.

Сидя на корточках, Тая тяжело дышала; пригоршнями бросала себе на лицо ледяную воду. Ее «освобождение» завершилось только что: поток еще не успел окончательно растворить и унести остатки неоднородной коричневатой слизи.

– Господи, Тая! Что ты делаешь?! – воскликнула, не сдержавшись, Люся. Изумление и ужас владели ею. Она стояла, согнувшись и опираясь на валун, не в силах сдвинуться с места; ее глаза широко раскрылись.

Тая проглотила пригоршню воды и медленно повернула голову. Она тоже была напугана, но, кроме этого, морально уничтожена, унижена, посрамлена… Булимичка, которую застали врасплох, застигли на месте преступления; несчастная ненормальная девочка, чью тайну так оскорбительно и безжалостно раскрыли.

– Ты что? Следила за мной? – только и смогла произнести Тая злым, срывающимся голосом.

Ужас первых мгновений у Люси постепенно проходил, уступая место негодованию.

– Так вот как ты, оказывается, приобрела себе идеальную фигуру! Хорошенькое дело! И на елку влезть, и коленочки не ободрать. Думала-гадала я, как это тебе удается – лопать за четверых и оставаться тоненькой тростиночкой! – Люся разошлась. Вообще говоря, она была мягким, спокойным человеком, даже робким, старалась по возможности избегать конфликтов, в большинстве случаев уступая. Тая не помнила, чтобы подруга закатывала кому-либо обвинительные скандалы. Впервые она видела Люсю в таком гневе.

– Знаешь, что я чувствовала, – продолжала, выпрямившись и сделав шаг вперед, Люся, – когда ты один за другим поглощала пончики с шоколадным кремом? Ты сожрала их семь, семь штук! Мне неловко было брать себе, иначе бы не всем хватило! Теперь я понимаю, куда исчезала еда! Наши запасы! Конфеты, печенье… Ты все съедала и за себя, и за меня, я-то, дура, даже не задумывалась, что может быть такое… такое! О! Это… У меня нет слов. А свежая творожная булочка, которых было всего две?! Мне так хотелось ее попробовать, я оставила, потому что была сыта, но я думала, что каждой по одной, и ты догадаешься, это же так просто! Но ты и ее сожрала! Мою булочку… – Люся остановилась перевести дух.

– Твою булочку? – повторила Тая со странным удивлением в голосе. – Твою творожную булочку? – Она резко выделяла интонацией слово «твою». – А ты! Ты… – воскликнула она, задохнувшись от прорвавшегося отчаяния. – Ты надругалась над моей мечтой! Ты забрала самое дорогое, что у меня было! Ты… Ты…

Тая на мгновение умолкла, подбирая слово.

Слово росло внутри Таи, пухло, распирало ее.

Губы Таи дрожали, брови съехались к переносице, некрасиво сминая кожу.

Две подруги стояли друг напротив друга, как две горы; мимо шла вода, катилась, отмеряя секунды.

– Ты предательница.

Слово родилось.

Родилось и жило, вибрируя, резонируя в ребрах.

Люся хотела ответить.

Напомнить Тае про ее уговоры, про свои сомнения. Укорить. Попенять. Ответить обвинением на обвинение.

Но…

Тая стояла в ручье, опустив руки. Худая, сгорбленная, с усталым испуганным лицом, потекшей косметикой.

И Люся смягчилась.

Беззащитное, глубоко несчастное существо видела она в этот момент перед собою: маленькую нервную девочку, потерявшую все – любовь, дружбу, самоуважение.

Люся испытала к Тае прилив грустной и глубокой, почти материнской нежности.

Резкость за резкость – проще всего; но ведь Люся пришла сюда потому, что тревожилась за подругу, а не для того, чтобы мучить ее.

– Послушай, мне кажется, тебе нужна помощь. То, чем ты занимаешься, очень опасно! Ты убиваешь себя, и я, как твоя подруга, хочу это остановить. Я здесь, чтобы помочь тебе.

– Да не нужна мне твоя помощь! – вскинулась Тая. – И твоя дружба! И ты сама мне не нужна! С меня довольно. Я тебя ненавижу, слышишь?! Не-на-ви-жу! Я устала притворяться доброй, сильной и человечной. К черту! Хватит! Я не ангел с неба, не боженька во плоти! Я не верю, что можно такое простить. Не верю! И потому я тебя действительно ненавижу!..

Руки Таи опали.

Пока говорила, она гневно потрясала ими в воздухе – швыряла молнии, отражала незримые атаки.

И вдруг накрыла лицо ладонями. Опустившись на корточки, заплакала навзрыд.

Люся повернулась и пошла вдоль ручья, спотыкаясь на остром галечнике, понурив спину.

Наплакавшись, Тая умылась и выбралась на шоссе. Она испытывала огромное облегчение. Выразив наконец все то, что так долго держала в себе, пытаясь казаться нравственно выше, чище, мудрее, чем есть на самом деле, Тая почувствовала: это к лучшему. Потому что теперь, выбросив из души лишнее: романтическую шелуху, книжный пафос, – она освободила в ней место для понимания. Осознание и принятие своей ненависти – первый шаг к истинному прощению. И Тая сделала этот шаг.

Она шла, любуясь низкими пушистыми облаками, подсвеченными опускающимся солнцем.

А небо все такое же. Безусловно прекрасное.

Оно всегда таким было. Задолго до нас, до всех людей вообще. Оно видело совсем пустую Землю.

Полагают, будто все многообразие жизни на планете пошло от одной белковой молекулы. И в этой самой первой молекуле, в ее скрученной в клубок полимерной цепи, когда-то содержались в виде некоторого таинственного потенциала и растения, и животные, и все люди. Это было единое, неделимое, способное стать через много миллионов лет нами – цивилизацией.

Как могло случиться, что одна часть целого ненавидит теперь другую? Не должны враждовать пальцы одной руки, плоды одного дерева.

У вашей с Люсей общей прабабушки было восемь детей.

Она сама была когда-то маленькой. И даже очень маленькой. Она была эмбрионом в матке своей матери, яйцеклеткой в ее яичнике. Одной-единственной клеткой!

И внутри этой клетки вы, ее потомки, уже будто бы содержались.

Ты, Люся, ее сестра со своим ребенком.

Таечку окрестили, как только могли окрестить взрослевшие в перестройку, заваленные идейными обломками рухнувшего режима родители – формально, потому что детей крестили все знакомые, и знакомые знакомых тоже крестили, и вообще, это такой русский обычай: свечи, белые рюшечки, румяные тетечки, длинные столы, надо крестить.

Мама читала Таечке детскую Библию и жития святых. Книжки из девяностых, еще по-советски добротные, иллюстрированные с усердием и любовью художниками великой страны, улетевшей в космос на топливе великой идеи.

Мама брала Таечку в церковь, где было жарко, сумрачно и трепетали золотые венчики свечных огоньков перед иконами.

Мама поднимала Таечку, чтобы та сама подожгла свечку и воткнула в подставку, похожую на крохотный стаканчик. Таечка просила у Бога коробку «Лего» и новых кукол.

Потом она подолгу упрямилась, не позволяла маме ее увести – следила, чтобы ее свечку не выдернула раньше времени сердитая бабушка-служка в черном платке, протирающая подсвечники, – вдруг Бог не успеет заметить?

Мама подавала записочки «за здравие», если кто-то болел. Но если никто не болел, то про Бога она как-то не вспоминала. Точно так же не вспоминала она про бардак в Таечкиной комнате, покуда гости не начинали маячить на горизонте обозримого будущего.

Папа ничего не говорил, только посмеивался: либо он в Бога вообще не верил, либо считал, что Он настолько всеблаг и мудр, что простит. И маму, и Таечку, и его самого, и всех-всех.

Папа водил в кафе-мороженое: подтаявшие, в стальных плошках, залитые – чтобы ты не простыла! – крепким папиным кофе сливочные снежки были – да-да! – божественны…

Походы в кафе держались от мамы в тайне: мама вечно боялась Таечкиного хронического тонзиллита (страшного зла, обитавшего в воображении участкового педиатра и в поликлинической карте, сама Таечка ничего такого не чувствовала), Таечкиной аллергии (аналогично тонзиллиту), высоких цен, поваров с немытыми руками, общественной посуды, некачественных продуктов, много чего боялась. Потому кафе-мороженое источало такой нежный, соблазнительный, чуть светящийся, шуршащий, органзовый, тюлевый аромат греха.

Так есть ли Бог?

Тая остановилась напротив автобусной остановки.

Надпись «Я люблю Захара М.» пересекла оранжевая лента закатного света – будто кто-то зачеркнул ее солнечным карандашом.

Если бы Бог был, Он не допускал бы страданий, несправедливостей.

Или Он просто настолько умнее нас (людей), что мы даже представить себе Его ум не можем.

И все, что кажется нам несправедливостью, на самом деле – закономерный ход вещей. А страдания происходят от неумения соглашаться с этим закономерным ходом, от упрямства.

И Захару лучше быть с Люсей.

Оранжевая лента тянулась по асфальту, опоясывала медные стволы сосен.

Тая неожиданно обнаружила в своей душе большое умиротворенное чувство единения со всем живущим – ощутила себя крохотной частью необъятного целого. Ее посетило спокойное осознание собственной ничтожности. Настроение сделалось необыкновенно легкое и чистое, созерцательное.