Анастасия Евстюхина – Мюонное нейтрино, пролетевшее сквозь наши сердца (страница 26)
По всему выходило: подвиг самопожертвования, которым Тая втайне гордилась, был чистейшей воды позерством. А на самом деле…
До сих пор Тае удавалось скрывать эти чувства от самой себя. Открытие неприятно ее поразило.
Тая перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку.
Тая расплакалась от жалости к себе, от невыносимой мысли, что во Вселенной все же есть высшая справедливость и каждый получает по делам и помышлениям его, посему нечего теперь метаться, как ошпаренный черт, все правильно: Люся заслуживает всех самых щедрых даров, самых благих благ, а она, Тая, – лишь забвения и позора.
Новая зависть занялась у нее возле сердца – первым робким язычком синеватого адского пламени. Зависть к архитектуре подругиной души. Сживаться с этой незнакомой завистью было неприятно. Простить подруге нравственную высоту оказалось куда труднее, чем фигуру, парня и прочее мелкое, мирское.
В середине июля выдалась очень дождливая, странно холодная неделя – делать на даче абсолютно нечего, дело известное. Всегда втроем, Тая, Люся, Захар в неизменно натянутом молчании просиживали на веранде длинные серые дни.
Вода капала с мокрых огурцовых листьев, со стуком падала на деревянный настил. Шифоновая штора ливня то и дело занавешивала проемы между столбиками крыльца, и даже в те короткие периоды, когда дождь стихал, было туманно, и невероятно мелкая, не различимая глазом морось висела между небом и мокрыми крышами.
Люся с Захаром просто сидели рядом за столом, соединив руки, или помещались вместе в одном кресле – молодой человек брал девушку к себе на колени. Они негромко обсуждали разные пустяки, иногда для приличия обращаясь к Тае – та отвечала односложно, не поднимая головы от своего блокнота с рисунками.
Под ее пальцами заплетались замысловатые узоры, растекались запредельные пространства, зарастая местами ряской мелкой штриховки. Отделяя свет от тьмы, создавала она черно-белую вселенную.
Люся восхищенно вздыхала, заглядывая через плечо.
Тая млела в теплых лучах своего тщеславия.
Целоваться при ней Захар и Люся стеснялись. Оба. Это была их негласная договоренность: при ком угодно и где угодно, хоть в центре людной площади, хоть в зале суда, хоть в церкви. Но только – не при Тае. Не под прицелом этих круглых серых глаз, поцелованных бликами тусклого света.
– Мое общество точно вас не напрягает? – Тая откладывала блокнот и потягивалась.
– Нет, нет, что ты, – поспешно и будто бы чуть виновато отвечал за двоих Захар.
Тая все худела и бледнела; ее вес достиг знаковой черты в 50 килограммов, о чем она, конечно, не забыла оповестить участниц группы «Наши косточки».
Половодье смайликов, сердечек, восторженных междометий носило ее сдутое настроение, как дырявый пляжный мяч, не давая ему тонуть.
Люсе стало очевидно: с подругой что-то не так, но она не решалась спросить. Чувствовала: там запретная зона, высокое напряжение. «Не влезай – убьет».
Тая все время зябла; сидя на крыльце, она неизменно куталась в шерстяную шаль. Под глазами у нее нарисовались серые пятна, точно следы плохо смытой косметики, кожа высохла, поблекла, волосы потеряли блеск.
– Ты приболела?
– Я отлично себя чувствую. А что?
– Выглядишь не очень. Как будто бы ты устала… не спала… ну или простужена.
– Мне норм. И вообще… Я шикарна.
После этого разговора Тая перестала появляться у Люси без косметики. Она густо намазывалась тональным кремом – словно маску надевала, щедро ярчила губы, рисовала свои козырные смоки-айз.
Люся слишком переживала за подругу, чтобы молчать об этом с Захаром.
– Худая? Ну да, она худая.
– Тебе не кажется, что слишком?
– Так не жрет же ни черта. Я вчера ей печеньку предлагал, так она зыркнула на меня и аж попятилась, будто мертвяка увидела. Тараканы у нее, забей.
Люсиной сестре пришло время рожать – родители увезли ее на машине в город. Люсина мама попросила Таю пожить с Люсей в доме до их возвращения – все лучше, чем одной.
С виду отношения подруг остались такими же, как раньше, но что-то инородное, точно забытая булавка в платье, временами в них обнаруживалось. Люся замечала это, и ей становилось горько, она почти жалела о своем амурном преимуществе – она любила Таю и не хотела ее терять, хотя поведение подруги теперь часто отталкивало, а порой и пугало ее.
Они меньше говорили о чувствах, больше – о пустяках. Обнимались при каждой встрече, целовали друг друга в щеки, смеялись. Но даже в улыбках Таи проскальзывало иногда нечто мрачное, жуткое, мелькало, как тень, как хвост черной кометы, – Люсе всякий раз становилось не по себе.
Предложение родителей обрадовало ее.
Люся надеялась, что несколько дней под одной крышей сгладят все острые углы и вернут их отношениям былую близость, искренность.
Захар будет уходить по вечерам, а у них еще останется целая ночь.
Расчесать друг другу волосы, посекретничать, сидя на кровати, – все эти очаровательные бытовые подробности юной женской дружбы, как же они были сейчас нужны обеим.
– Здесь ты будешь спать.
Тая оглядела советскую тахту, выцветшую, но вполне еще крепкую, добротную, в одном месте ободранную котом, наверняка давно уже гуляющим по облакам и распугивающим амуров, а не воробьев возле мусорного бака.
Она вывалила вещи из принесенного пакета – все с неописуемым тонким девичьим запахом то ли мыла и духов, то ли зарождающейся женской судьбы: всякие маечки-шортики, сарафанчики, шарик для подмышек, бритву для ног. Длинные жемчужные бусы свесились с края тахты, закачались, заиграв мягкими бликами в оконном свете.
– Помогу тебе постелить. – Люся слегка сконфузилась, пытаясь прочесть эмоции на нарисованном Таином лице. – Тебе подходит? Если нет, я могу уступить свою.