Анастасия Евстюхина – Мюонное нейтрино, пролетевшее сквозь наши сердца (страница 25)
Тая занималась тем же, чем и обычно. Рисовала.
Творила в соавторстве с Богом.
Толстая черная линия под нижним веком и – над верхним. Это выглядело бы вульгарно, если бы так удивительно ей не шло.
Маленький яркий ротик, круглые глазищи на пол-лица – кукла «Братц». У Люси некогда была целая коробка таких кукол; забытые, голые, со спутанными волосами, валялись они теперь где-то на антресолях.
Люся застыла: восхищение и зависть пощипывали где-то в груди, не давая вздохнуть глубоко.
«Ну почему. Почему не я такая красивая. Почему она».
Тая надела колпачок на карандаш для глаз. Сделала шаг назад, повернула голову – полюбовалась.
Она не замечала стоящую на пороге подругу. Из-за музыки в наушниках Тая не слышала шагов.
«Может, уйти?» – мелькнуло у Люси.
И в этот момент Тая обернулась.
На взгляд.
Неторопливо она вынула один наушник, другой, аккуратно смотала провода, убрала плеер в силиконовый чехольчик на кнопке и только после этого произнесла:
– Добрый день.
– Привет, – сказала Люся.
Тая молчала; ударяясь об это плотное тяжелое молчание, отскакивали или падали, как налетающие на стекло пчелы, все мысленные Люсины призывы к примирению.
– Сходим на пятачок?
Вторая попытка.
И Тая снова не отозвалась. Она поглядела вниз, прошлась вдоль стола, растерянно перекладывая на нем рисунки. Люся заметила среди них несколько портретов Захара различной степени сходства.
– Пойдем, пожалуйста…
Люся успела потерять надежду. «Сейчас уйду, и все», – думала она. Но Тая, подняв глаза, едва заметно кивнула. Вызов на разговор был принят.
– Похоже?
Тая взяла со стола портрет Захара – в три четверти, крупный план.
– Очень…
– Ты только ничего не думай. Просто типаж интересный.
Тая швырнула работу обратно на стол.
– Двинули.
Вода пахла гнилыми яблоками.
Солнце слепило глаза, басили на берегу струны вековых сосен.
Они шли по теплому грязно-желтому песку вдоль залива. Тая сняла обувь, ее длинные узкие ступни с бордовыми ногтями оставляли неглубокие следы. В песке попадался местами мусор: окурки, пробки, фантики, попадались пятна мятой выгоревшей травы.
Тая считала, день задался; утром она удержалась от штурма холодильника, съев только половинку банана и выпив чашку крепчайшего несладкого кофе без молока и сливок.
День без чувства вины – уже прекрасный день.
Песок оставлял на голых ногах нежный, пудровый слой сероватой пыли.
Тая смотрела на свой живот над неплотно прилегающим к нему поясом джинсов, ровно загорелый и – наконец-то! – почти совсем плоский. Живот как никогда нравился ей, и, пожалуй, любое огорчение, вздумай оно настигнуть Таю именно сегодня, было бы скомпенсировано удовольствием от лицезрения гребешков подвздошных костей, канавок вдоль них, пологого возвышения вокруг неглубокой ямочки пупка – той пленительной географии, что понятна и близка всем худеющим девочкам.
Люся шла рядом и, щурясь, молчала о своем. Ветер пушил вокруг ее лица выпавшие из пучка пряди.
«Когда же она спросит? Как спросит? Какими словами? Она должна спросить. Не может быть, чтобы она не спросила…»
Тая молчала, как назло. Напевала себе под нос. Будто бы ее не касалось.
А потом растерянно уронила несколько вопросов про какие-то частности, на Люсин взгляд, совершенно несущественные. Что ели в походе, к примеру. Разве ж это важно? Не докучали ли комары.
Люся успела расслабиться.
«А если пронесет?»
– Так было между вами что-нибудь или нет? – спросила Тая как ни в чем не бывало, без всякой натянутости, позы, с набором прежних своих интонаций, так, словно они и не играли в нелепую молчанку друг с другом, словно не пролегла между ними долгая неделя, проведенная порознь.
Не пронесло.
Но Люся была готова к
– Да.
Тая смотрела на свои ноги, любуясь глянцевым блеском лака на ногтях; услышав это маленькое, выпавшее, точно монетка из кармана, слово, она вдруг остановилась и, удивленно обернувшись к Люсе, ни с того ни с сего весело рассмеялась.
Такая реакция стала неожиданностью даже для нее самой. Но, как ни странно, Тая была искренна в этот момент как никогда.
Смех не отпускал. Она ухохатывалась, прикрыв ладонями рот, покачиваясь всем корпусом, точно это выстраданное коротенькое слово было самой смешной шуткой, услышанной ею в жизни.
– Что смешного? – растерялась Люся.
Смех подруги ее задел. Не могла же она знать, на каком многослойном фундаменте передуманного, перечувствованного, перемолотого в одиночестве по тысяче раз зиждилась странная Таина реакция.
Таины смутные догадки подтвердились; в течение последних дней она, еще не зная ничего наверняка, заранее смирялась с тем, в чем теперь убедилась, и потому Люсино откровение успело утратить над нею свою разрушительную власть.
– Ничего, конечно. Извини. Ах… Ха!
Тая давила смешинки щеками, сжимала губы, пытаясь перестать смеяться. Когда это ей наконец удалось, она тут же – основательно, спокойно и радостно – начала выяснять подробности, бесцеремонно их комментируя. Люся поначалу смущалась, но мало-помалу демоническое веселье подруги захватило и ее. Она взглянула на случившееся между нею и Захаром сквозь призму Таиных шуточек: ее собственные переживания по этому поводу как-то съежились, потускнели… Случившееся утратило в Люсиных глазах ореол романтики и волшебства, представ чем-то будничным и даже нелепым.
– Говоришь, на ноутбуке шел ужастик про живых мертвецов?
– Ага.
– Со звуком? – Глаза Таи лучились абсолютным неземным блаженством.
– Со звуком.
– Господи! Ну скажи, разве же это не смешно? Живые мертвецы хрипели, рычали…
– Смешно, – со вздохом согласилась Люся.
Вечером, перед отходом ко сну, Таю настигли угрызения совести.