Анастасия Евстюхина – Мюонное нейтрино, пролетевшее сквозь наши сердца (страница 17)
И так повторяется еще восемь раз.
– Девять из девяти! Неужели!
– Обалдеть…
– Давайте еще раз. Последний. Спорим, десять подряд они не угадают. Это просто немыслимо. – Оксана хмурит капризный нос.
Она не верит.
Внимательно выбирает из колоды Оксана все намокшие, помятые, с прилипшими мусоринками, потертые – любые карты, имеющие хоть малейшие отличительные особенности. Нюра помогает ей.
Безликие оставшиеся послушно ложатся квадратом.
Люся запоминает карту.
Тая берет ее за руку.
– Отпусти, – просит Оксана, – попробуйте без рук. Вдруг у вас там какой-нибудь язык прикосновений, откуда мы знаем…
– Ладно, – Тая неохотно выпускает руку подруги. Без тепла знакомых пальцев, без чуткой нежности ладони – будет трудно.
Тая и Люся встречаются взглядами. Проходит несколько мгновений.
С потолка свешивается паучок. Его невесомая нить зыбко серебрится в свете окна.
Оксана сдувает паучка – не мешай!
Раз… Два… Три…
Тесный предбанник начинает вращаться, быстрее, быстрее, как чертово колесо в парке аттракционов, уже ничего не видно – только чернота и мерцания, туманные, чуткие, далекие.
«Ты знаешь, каковы его губы на вкус?»
Мерцания становятся звездами. Видимая Вселенная. Миллионы световых лет…
«Ты знаешь».
Переливающееся изображение карты постепенно собирается из крохотных сияющих точек.
«Поэтому я тоже знаю».
«Я это знаю».
– Король треф, – говорит Тая.
И – не ошибается.
– На втором этаже у нас нашелся сундук с какими-то вещами, – сказала Люся. – Родители комнату освобождают для сестры, хотят выбросить, нам разрешили посмотреть.
– Огонь идея, обожаю старье, оно так вдохновляет.
Тая по обыкновению рисовала в блокноте. Обнаженная женщина стояла спиной у кромки воды: застенчивая купальщица занесла ногу для небольшого шага вперед и чуть повернула голову, будто бы заметила того, кто смотрит на нее сквозь поверхность бумаги – видимую границу ее монохромного мира. На спине красавицы змеилась толстая, расплетенная наполовину коса.
– Меня, что ли, рисуешь? – осторожно спросила Люся.
– С чего ты взяла?
– Такой зад большой…
– Ты себе льстишь. Ее зад велик даже для тебя.
В проскользнувшей улыбке подруги Люсе почудилось скрытое злорадство.
– Так что, идем на чердак?
Поднялись по скрипучей лестнице. Мошкарой вилась пыль в тонких, как спицы, потоках света, бьющих сквозь щели.
На бревенчатой, крепко пахнущей землей стене на ощупь нашли скрипучую дверь в чердачную комнату. Некогда просторная, она была плотно заставлена грузной пыльной мебелью, ящиками, завязанными пакетами.
Ржавая железная кровать, перекошенный комод без ручек, мутное зеркало в широкой деревянной раме – подобно фотографиям в комнате Таи, эти предметы могли бы рассказать немало. Но они молчали.
В одном из ящиков были игрушки. На самом верху лежала выцветшая пластмассовая бабочка с единственным, некогда алым, а теперь бледно-рыжим крылом.
– Помнишь, как мы ее сломали? Сидели в песочнице и тянули друг на друга, пока крыло не оторвалось.
Сундук полон был до краев странными вещами с кисловатым прохладным запахом времени. Там были чьи-то мятые кофты и платья, холстинковые, штапельные, жаккардовые, льняные, из блестящей шершавой, как стрекозиное крыло, органзы; стоптанные туфли, тяжелые кожаные ремни, длинные юбки, уродливые прямоугольные шерстяные пальто, меховые шапки, завернутые в газеты, ножны от кортика с дарственной надписью, военно-морская фуражка, погоны, медаль в коробочке без крышки, потертый кошель-гармошка с билетом на ленинградский трамвай в одном из отделений – мужское, женское, непонятного назначения; детские чешки в мешке, сразу несколько пар, совершенно новых, с пожелтевшим чеком.
– Хлама-то сколько!
Вся советская эпоха, от большевиков до Горбачева, вместилась в этом сундуке, чтобы пройти теперь перед снисходительными детскими глазами мрачной вереницей отживших вещей.
На самом дне сундука что-то зашуршало.
Плотный пакет. В пакете – калька.
– Ну-ка, ну-ка.
Тая извлекла находку. В нетерпении надорвав кальку, она нащупала под нею нежное, плотное.
– Что-то интересное.
– Дай взглянуть, – склонилась Люся.
– Идем к свету.
Бережно проложенная калькой материя была несколько раз обернута вокруг обыкновенной кухонной скалки.
– Дела…
Шаловливое солнечное пятно выглянуло из-за широкого плеча мрачного шкафа, что загораживал окно. Глазам девочек предстало белое простое платье, отделанное бисером и кружевами.
– Ух ты!
– Я вспомнила! У меня фотка в комнате висит. Черно-белая еще. В этом платье прабабушка за прадедушку замуж выходила.
Люся бережно взяла у Таи холодную струйку гладкого полотна.
– Как думаешь, шелк?
– Попахивает склепом, конечно. Восторг просто!
– Кружево ручной работы, как тебе кажется?
– А как еще? Тогда купить было негде, а порой и не на что. Это мы неумехи, нас бутики избаловали. Как любит бабушка моя говорить – зажрались…
Тая погладила кружево, задумчивые глаза ее поймали жемчужные блики.
– Прабабушка твоей ровесницей была, когда венчалась. Может, примерим?
– Ты что! Оно же может разорваться, – запротестовала Люся. – Да и примета наверняка нехорошая – надевать подвенечный наряд покойницы. Давай положим его на место и не будем трогать.
– Ужастиков ты, мать, пересмотрела. Не хочешь – я мерить буду. Не боюсь я привидений.