Анастасия Евстюхина – Мюонное нейтрино, пролетевшее сквозь наши сердца (страница 11)
По хорошенькому личику Оксаны бродят призраки размышлений.
– Захар – и вдруг грузчиком? Странно.
– Он хочет купить кое-кому подарок, – говорит Серега.
Догадка пронзает Таю. Карандаш воображения мигом пробегает по всем контурам. Добавляет штриховки, теней. Черно-белое небытие собирается в фигуры: юноша и девушка, худенькие, как два деревца; склонив голову, он надевает ей на палец колечко.
Изображение трескается, разрывается, разлетается обрывками; они кружатся, опадая.
Песчаная коса стекала в залив оплывающим воском.
Сосны, валуны в человеческий рост. Желтые струйки пляжа. Дорогое кафе «Фантазия» для туристов.
Можно посидеть на широких деревянных перилах, полюбоваться с высоты мятым атласом ветреного залива. Побродить по песку, попрыгать по камням, лежащим в воде. Повенчаться при свечах-соснах. Поцеловаться неловко, несмело под оранжевым дождем заката. Самое ценное в этом мире не стоит ни гроша.
Люся – босиком на мокром плоском камне, в руке – приподнятый подол юбки. Захар – на песке с телефоном.
– Сделай много, пожалуйста. Я хочу, чтобы было из чего выбрать.
Девушка расправила юбку, подбоченилась, заложила руку за голову. Ветерок добавил романтики – пошевелил распущенные волосы.
– Шик! Звезда инстаграма.[3]
– Да ну, – Люся придирчиво листала фотографии. – Здесь я как будто жирная, надо было попросить меня развернуться немного. А тут юбка пузырем…
– Вам, девчонкам, не угодишь.
Захар стоял совсем близко, до Люси доносился чуждый молодой мужской запах – сигарет, мятной жвачки, отцовского одеколона, он соединялся со сладким гнилостным запахом водорослей, подсыхающих на песке.
– У тебя в волосах паучок, – сказал Захар.
Рука протянулась, повисла в воздухе, застыв возле виска девушки.
– Я сниму, можно?
Пальцы юноши неощутимо пробежали по волнам волос. Почти не касаясь.
Будто бы лимонад зашипел у Люси под кожей. Тысячи мелких пузырьков лопались друг за другом, бежали наперегонки.
Будто бы кто-то повернул реле, добавил миру яркости. Сделал его небывалым, ослепительным.
Она зажмурилась.
Захар осторожно взял ее за плечи.
– Я хочу поцеловать тебя.
Люся чувствовала наполненность момента. Дребезжание пространства. Шелест падающих секунд.
– Можно? – спросил Захар с нежным напором.
«Да» – это просто выдох. Так легко произнести. Позволить облачку воздуха соскользнуть с губ.
Стоп.
Люся поймала свое сердце-бабочку в кулак.
Стоп. Как же Тая?
Что бы она сама ни говорила, она страдает. И будет страдать еще сильнее. Люся, как подруга, не могла закрыть на это глаза.
– Не надо, – сказала она. Шажок назад – в безопасный круг личного пространства.
– Блин! Вечно эта кикимора все портит, даже если ее нет рядом! – шепотом выругался Захар себе под ноги.
– Что ты сказал? – Люся не расслышала.
– Ничего, – сумрачно бросил он. – Извини, если что.
– Не обижайся…
Люся чувствовала досаду парня, ей не хотелось оставлять все так – оборванной нотой, прижатой внезапно струной. В ней что-то зарождалось к нему, как бы она ни противилась, ни боролась.
Как же Тая? – шептала совесть.
Люся не может углубить боль лучшей подруги. Она не способна на предательство. Ведь нет?
Что тогда делать? Вероятно, Люся так бы и не сделала выбор, если бы не глупая размолвка между подругами.
Отмечали день рождения Люсиной старшей сестры: наскоро собрали в саду стол из досок, накрыли его клеенчатой скатертью. В считанные минуты на ней возведен был город: столпились ритуальные бутылки с сивушными джинами, стаканы, баночки, вазочки с «фу какой гадостью» – домашними заливными, солениями и маринованиями; расцвели клумбы салатов, разбежались завитки сырных и колбасных нарезок.
Тая долго раздумывала, прежде чем взять первый кусок.
Тая собиралась поесть «как человек». Она искренне не хотела бежать к ручью. Она устала: в последнее время слишком часто прибегала она к излюбленному способу ликвидации последствий обжорства. Приходилось даже в жару носить кофточки с длинными рукавами – в них легко прятать знак Рассела, покрасневшие стертые костяшки пальцев.[4]