Анастасия Ермакова – Следуй за белой совой. Слушай своё сердце (страница 12)

Я не раздумывая бросилась к хижине, но, приблизившись к ней, с отчаянием увидела, что в окнах не горит свет, а значит, там никто не живет.

Я обежала домик кругом, чтобы понять, смогу ли я залезть в окно, но все окошки были маленькими, а ставни были плотно закрыты.

Я бросилась к двери и стала с остервенением тарабанить в нее, надеясь, что, может быть, обитатели хижины уже легли спать и погасили свет. Ведь было уже около двух часов, и эта простая мысль почему-то не пришла мне в голову сразу.

Никто не открывал, ветер все усиливался, зарядил дождь.

– Чем обязан столь позднему визиту, сеньорита? – раздался позади меня чей-то голос.

Этот голос заставил меня вздрогнуть, но не от неожиданности, а оттого, что я узнала его.

Я повернулась лицом к хозяину хижины и увидела бледное и суровое лицо Карлоса.

Я хотела что-то сказать, но губы не шевелились, язык не слушался меня.

– Вы, кажется, просили меня не подходить к вам, не следить за вами. А сейчас сами являетесь ко мне ночью и, по-моему, очень хотите, чтобы я вас впустил. Вы разве больше не презираете, не боитесь меня?

– Вы хотите прогнать меня? – сказала я, отходя от домика на несколько шагов и не спуская глаз с Карлоса.

Его голос звучал спокойно, как и раньше, но выражение лица! Как изменилось его лицо!

– Нет. И вы знаете это. А еще вы знаете, что это не я хочу прогнать вас, это вы, сеньорита, хотите, чтобы я вас прогнал, – сказал он, качая головой и открывая дверь хижины. – Входите, если пожелаете, и проведите ночь под одной крышей со мной. Не бойтесь, здесь вам ничто и никто не угрожает.

И он вошел в дом, оставив дверь открытой и даже не взглянув в мою сторону.

Я стояла как вкопанная, не в силах сдвинуться с места.

Я бежала от него, но… будто бы само провидение, если только оно есть, привело меня именно к нему. Я сто раз заблудилась в лесу, я десять раз сбилась с пути, я чуть было не упала в ловушку, но я вышла именно к его хижине.

Дождь уже яростно хлестал по моему лицу, когда я, наконец, опомнилась и поспешила войти в дом и закрыть за собой дверь.

Я опустилась на какой-то стул, только сейчас почувствовав, как ноют от усталости мои ноги.

Карлос зажег керосиновую лампу, и я, оглядевшись, заметила, что в дом не было подведено электричество, в чем, впрочем, не было ничего удивительного для этого острова.

Будущий священник сел поодаль за стол возле окна и, достав какую-то книжку, принялся читать.

Я обхватила голову руками и просидела так какое-то время. Потом провела ладонью по щекам, убирая с лица упавшие пряди мокрых волос.

Это безмолвие мучило меня. Он словно понял это и тихо сказал:

– Там есть кукурузные лепешки и молоко. Можете поужинать. Это всё, что у меня есть. Давно не был на рынке.

Он сказал это, глядя на меня с каким-то пугающим безразличием, и от его слов повеяло холодом.

Я провела рукой по лбу. Было ужасно жарко. Дождь не принес прохлады, и страшная духота сдавливала мою голову и грудь, словно тисками.

– Вам нехорошо? – посмотрев на меня как будто внимательнее, спросил Карлос.

– А вам? – зачем-то сказала я и, увидев на столе кусок зеркала, взглянула туда.

Я была еще бледнее Карлоса, если только это возможно.

– Вот – холодная вода, – Карлос стоял рядом, держа в руках кувшин с водой и стакан.

В то мгновение я подумала, что, пожалуй, красивее этого лица я не видела никогда в своей жизни, хотя, повторю, он был болезненно бледен, а длинные волосы растрепались от ветра и дождя.

Я поняла, что больше не могу себя обманывать. Я взяла его дрожащей рукой за руку, он отпрянул от меня, выронив стакан и побледнев еще более.

В следующую секунду он заключил меня в свои объятия, и я почувствовала прикосновение его холодных губ к своим губам.

Я расстегивала его рубашку, наслаждаясь каждым прикосновением к его коже и ощущая, как его руки скользят по моему телу. Он целовал меня так, как не целовал меня никто. Это были не обжигающие, страстные, грубые поцелуи. Это были нежные, быстрые, странные прикосновения губ.

Я видела его глаза, близкие и темные. Я чувствовала, что схожу с ума, что почти не понимаю того, что происходит.

Мое тело словно излучало какое-то дикое, словно электрическое напряжение. И ток скользил по моей коже, передаваясь Карлосу…

А потом гроза закончилась, и я лежала, положив голову ему на грудь, и слушала, как он говорит мне что-то. А еще в тишине играл приемник, совсем древний, таких не выпускают уже лет 20, и старый кубинец пел о любви и боли. И я слушала эту мелодию и голос Карлоса.

Играли трубы, а вокруг была темнота, и в этой темноте я видела очертания гор, которых не было на маленькой Эсперансе, но которые наверняка были на соседних больших островах. Склоны гор, покрытые густыми лесами, словно изумрудами, ловили последние лучи заходящего солнца, а над ними неслись облака. Белые, быстрые, легкие. И потом облака оказывались внизу, подо мной, и весь остров простирался внизу как на ладони.

Но трубы замолчали, и повисла на мгновение тишина. А потом был слышен голос Карлоса. Он говорил мне, что два года назад окончил философский факультет Гаванского университета. И вернулся сюда, на Эсперансу.

Я спросила его, почему он не остался там и не стал преподавателем и кто он в большей степени – философ или священник?

А он сказал мне, что, в сущности, философ и священник – это одно и то же.

Только философ имеет право на сомнение, а священник – нет.

Тогда я снова спросила, кто он.

Он молчал.

– Блаженный Августин говорил: любовь и сомнение несовместимы. Когда ты сомневаешься, любишь ли ты, – знай, любви нет. А когда любишь, любишь по-настоящему, – ты не спрашиваешь себя об этом, потому что Любовь – в тебе.

Я подумала, что он больше священник теперь, именно теперь, когда встретил меня, а раньше был философом.

Я провела рукой по его лицу и, прижав к губам его ладонь, еще долго лежала, слушая стук его сердца, а старый кубинец пел о боли и любви.

Я проснулась около девяти часов утра. Карлоса не было рядом, и в комнату проникал веселый и нежный утренний свет не горячего еще солнца. Я села на постели, стараясь понять, чувствую ли я что-нибудь вроде стыда, раскаяния или разочарования.

Ничего подобного. Ни тени сомнения в правильности происходящего.

Я оделась и вышла из домика. Пройдя по пляжу несколько метров, я увидела Карлоса, стоящего на коленях прямо на песке. Лицо его было обращено к океану, руки сложены в замок. Я поняла, что он молится.

Поглощенный молитвой, он не заметил того, что я стою всего в нескольких шагах от него.

Я могла слышать все, что он говорил, но мне все-таки нужно было напрягать слух, чтобы разбирать быстрые слова чужого языка. Я намеренно не стала вслушиваться. Мне казалось, что это было бы кощунством.

Я вернулась в дом и, не в силах сдерживать подкатившее к горлу рыдание, бросилась на постель и заплакала.

Даже обладая друг другом, мы не можем друг другу принадлежать. Мы не можем стать свободными до конца.

Он принадлежит Богу. И любовь ко мне не отвергала его веру. Любя меня, он не предавал любви ко Всевышнему.

Нет, я не заставила его совершить грех, не погубила его душу. Он остался таким же чистым.

Когда он вернулся в хижину, я уже пришла в себя и, достав маисовые лепешки и молоко, собиралась позвать его завтракать.

– В день моего 25-летия я должен принять сан, – сказал он мне.

– А когда это?

– В воскресенье.

Я побледнела.

– В воскресенье!

– Я откажусь от сана. Теперь я знаю, что это правильно, – твердо сказал Карлос.

– Ты откажешься из-за меня? – дрогнувшим голосом спросила я.

– Не из-за тебя. А для тебя. Для нас. Господь благословил меня, послав мне тебя. Я откажусь, – повторил он, – если только…

– Что?

Он посмотрел на меня очень внимательно, и на мгновение его лицо изменилось.