Анастасия Дёмина – Тень ворона (страница 3)
Иван только начал примеряться, с какого бока заскочить в драку, когда Радимир, припадающий на правую ногу, из бедра которой торчал обломок древка стрелы, мощно подрубил одного разбойника, он тут же рухнул, бездыханный, а Павел ловкой подсечкой сбил с ног еще одного, уравнивая их шансы.
Вдруг, перекрыв общий лязг, крики, обрывочные ругательства, треск ломающегося дерева и испуганное ржание лошадей, воздух пронзил девичий визг.
Голова Ивана повернулась в сторону середины обоза, где были царские повозки, и он сам не понял, как уже метнулся туда, не разбирая дороги.
– Иван! – на два голоса полетел ему в спину зов братьев, заглушенный отцовским отчаянным кличем:
– Ваня, стой! Ванюша, назад!
Но новый визг затмил разум и еще пуще подхлестнул ноги. Обогнув обозного дружинника, кинжалом и кулаками отбивающегося от двух врагов, и перепрыгнув через два неподвижных тела, Иван вскинул голову. Царские повозки за время свары сдвинули почти к самым деревьям, а освободившееся пространство усеивали убитые и раненые дружинники – за последними зорко следили вооруженные ятаганами разбойники. В центре получившейся поляны стоял на коленях и в мольбе бился челом об землю грузный мужчина – Иван лишь по дорогущему кафтану, расшитому золотой нитью, узнал своего царя. Но ужаснуться его непотребному поведению не успел, отвлекшись на крики двух девушек, которых негодяи в черном в восемь грязных рук силком вытаскивали из повозки.
Вскипевшая кровь ударила в голову, и Иван вскинул руку с мечом, готовясь идти на таран, а дальше – будь что будет.
Но в следующий миг что-то врезалось в него с правой стороны, да с такой силой, будто с замаха запустили главным колоколом с храмовой колокольни, и ноги Ивана оторвались от земли. Он рухнул на дорогу, как спиленное дерево, ударившись левым плечом, противно хрустнувшим и немедленно онемевшим от дикой боли, и головой, аж в глазах потемнело.
Иван не знал, сколько так пролежал, почти бездыханный, наверное, секунд десять, но когда зрение начало к нему возвращаться и сквозь надрывный гул в ушах стали просачиваться звуки, он первым делом увидел отца, стоящего на коленях перед одним из разбойников и умоляющего его срывающимся голосом:
– Все берите, все забирайте, только не троньте сына! Не троньте Ванюшу, Богом прошу!
Разбойник – он единственный не носил накидки, выставляя напоказ бесчисленные ножи и кинжалы, и держал в каждой руке по ятагану – наклонился к самому лицу Макара и сощурил глаза, похожие на провалы из-за толстой ленты сажи от виска к виску.
– Мы и так все заберем, – промурлыкал он, растянув тонкие губы в жестокой улыбке. – И твоего разрешения не спросим.
Сверкнуло, поймав свет чудом не затоптанного костра, испачканное в крови лезвие и вонзилось прямо в сердце купца. Макар придушенно всхлипнул и повалился на бок. Заглянув в его стекленеющие глаза, Иван распахнул рот, но крик застрял в горле. Словно было не лето, а середина студеной зимы и погибельный мороз ледяными кандалами сковал его голос и душу. Перед глазами снова все поплыло, то ли от удара об землю, то ли от слез – Иван не мог сказать.
Он услышал глухой окрик, и убийца отца развернулся, разочарованно скривился, но послушно вскинул руки и отошел в сторону, уступая место вышедшему из-за стволов высокому молодому мужчине с копной черных волос до плеч. Он тоже был одет во все черное, но угасающий взгляд Ивана притянул к себе широкий кожаный ремень, отделанный под чешую, с большой серебряной пряжкой в виде трех скалящихся голов какого-то змееподобного чудища.
Атаман разбойников прошел мимо неподвижного Ивана, даже не взглянув на него, а у того и сил не осталось, чтобы чем-то ему помешать. Да и заледеневшая душа уже ничего не желала, только вечного и свободного от боли забытья.
Последнее, что он услышал, как царь жалобным голоском, захлебываясь и всхлипывая, молил о пощаде:
– Все-все ваше, что захотите – все отдам, только пощадите, только не убивайте!..
Атаман в ответ раскатисто захохотал, а отсмеявшись, спросил:
– Говоришь, все, что захочу, – все отдашь? Даже царевну мне в жены вместе со всем царством в приданое?
Глава 1
Аксинья стояла у окна дворца, устало прижав лоб к раме, и бесшумно вздыхала, не узнавая родного города.
Утром после той злополучной ночи в дремучем лесу обоз, потерявший почти всех дружинников убитыми и ранеными, вошел в ворота пограничной заставы под охраной и с командой совсем иных людей, и вместе с ним все Беловодье впустило в себя тьму.
Сначала ее ростки были малозаметны для простого люда, разве что имеющие хождение во дворец зашептались о новых дружинниках, внешностью и повадками больше похожих на разбойников, и что у царя появились новые советники, которым он слова поперек молвить не смеет, даже бояр разогнал, препятствующих новым порядкам. Но ростки пустили корни в благодатную почву царского малодушия и себялюбия, опутали цепкими лозами тех бояр, чей слабый дух с жадностью ухватился за обещания богатства и власти, и полезли из всех щелей непокорными сорняками. Горожане и оглянуться не успели, как ограждающая Бряжск стена, уже давно за долгие годы без войн почти не используемая, закишела вдруг вооруженными до зубов суровыми гридями, никого не впускающими и не выпускающими без особого разрешения, стоившего непомерной для семьи того же плотника суммы. Посадских почти всех заставили перебраться внутрь, оставив лишь горстку ремесленников, зависящих от вод Белицы, да пахарей. Подать возросла в разы, еды и других необходимых вещей не хватало, потому что если местные купцы еще собирались в обозы – надо же было как-то кормить семью, – то иноземные торговцы отныне огибали Беловодье стороной, опасаясь быть ободранными до нитки еще на дорогах, отданных на жестокую потеху подручным Змея, нареченного царевны Елены, а значит, будущего царя.
Никто не знал настоящего имени атамана разбойников, только что родом он откуда-то с южных гор, где тоже промышлял грабежами, пока местные его не прогнали. Что с ним приключилось потом, как он собрал вокруг себя шайку головорезов, с которыми даже царские дружинники не смогли сладить, – то никому не было ведомо.
Мысль о проклятом Змее заставила Аксинью выпрямиться и продолжить путь по прохладным коридорам дворца в сторону комнат царевны.
Она до сих пор корила себя, что не смогла защитить той ночью Елену, хотя умом понимала, что ей было никак не справиться с оравой разбойников, а попытки сопротивления только бы их разозлили. Когда их с царевной вытаскивали из повозки, Аксинья еще надеялась на помощь дружинников, говорила себе, что они просто заняты боем, но обязательно всех одолеют и придут на помощь. Стыдно признать, но у нее затрепетало сердце, когда она краем глаза уловила, как к ним, замахиваясь мечом, бежит Иван. Но в следующий миг один из разбойников врезался ему в бок, швырнув юношу на утоптанную землю и оглушив беднягу до неподвижности.
Тогда же Аксинья заметила лежащие вокруг тела со знакомыми по встречам во дворце лицами, сейчас изуродованными ликом смерти, и если бы не мамина жесткая выучка, ее душа точно бы со страху упорхнула в небо.
Пока она в ужасе пыталась собраться с мыслями и придумать, как спасти Елену и съежившегося посреди дороги царя, подбежал купец Макар, отец Ивана, и принялся умолять сбившего сына с ног разбойника не трогать его, обещая взамен отдать все, что у него есть.
Аксинья за пронзительным визгом царевны не расслышала, что наклонившийся к Макару разбойник ему сказал, но в ее памяти навеки отпечаталось, как лезвие ятагана как молния пронзило сердце стоящего на коленях купца и так же стремительно его покинуло. Как по льняной рубахе начало быстро расползаться темное пятно. И как Макар повалился на бок с той особой тяжестью и неодолимостью, с какой падают только мертвые, потому что лишенное души тело всегда тянется к матушке-земле в поисках вечного покоя.
Потрясенная хладнокровным убийством невооруженного купца, Аксинья впала в ступор, даже о своей барышне думать забыла, хотя у нее и звенело в ушах от ее криков о помощи. Глаза Аксиньи метались между телами купца и его сына, одинаково неподвижными, и ее сердце пропустило удар от страшной мысли, что Иван тоже мертв. Но затем она с облегчением заметила трепет его светлых ресниц, ловящих блики от костра, и как дрогнули его пальцы, бессильно потянувшись к лежащему рядом мечу.
А затем что-то изменилось, и Аксинья невольно повела взглядом по сторонам, пытаясь понять, что привлекло ее внимание.
Тишина. Нет, по обе стороны от них еще слышалось клацанье металла, хриплые вопли и топот, но Елена внезапно осеклась на полуслове, а сторожащие их разбойники примолкли и все как один повернулись к лесу. Оттуда, важно чеканя шаг, выходил молодой чернобровый мужчина с темно-серыми, как угли, глазами и бородкой вокруг тонкогубого рта, растянутого в довольной ухмылке. Весь его облик источал самоуверенность и жестокость, и Аксинья тотчас поняла, что к ним направлялся атаман.
Разбойник, убивший Макара, на окрик появившегося мужчины недовольно вскинул руки, но убрал ятаганы в ножны и встал чуть поодаль.
Царь же при виде атамана пал ниц и заголосил о пощаде и что он все-все отдаст, только бы его не убили. Его слова для ушей Аксиньи звучали как искаженное эхо мольбы Макара, но если купец просил за сына, то Белояр лил слезы о себе, обещая убийцам своих дружинников и подданных, служивших ему верой и правдой, золотые горы в обмен на свою жизнь. И от этой дикости душа Аксиньи съеживалась, а сердце наполнялось прогорклой горечью, и хотелось броситься в растопленную добела баню, чтобы выпарить из себя всю эту скверну под хлесткими березовыми вениками, а затем еще долго обмываться в быстрой речке.