Анастасия Дёмина – Тень ворона (страница 2)

Аксинья, чье сердце при взгляде на него тоже обмирало в неясной тревоге, пару раз попыталась поговорить с царевной, чтобы та повлияла на батюшку. Но Елена лишь отмахивалась, не желая слушать суеверную служанку, и продолжала с мечтательной улыбкой перебирать купленные царем бесчисленные колечки и сережки, каменья, жемчуга и рулоны заморской ткани, отражающей свет, как полированный металл. И если среди них затесались несколько даров от плененных красотой юной царевны гостей со сватовства их приморского соседа, то об этом никому, кроме самой Елены да ее личной служанки Аксиньи, знать не полагалось.

Аксинья и юная царевна были ровесницами, но Елена в свои четырнадцать уже успела прослыть на все Беловодье и близлежащие земли распускающимся бутоном, что через пару лет будет сражать наповал всякого юношу и мужа. Темные волосы струились ей за спину неспокойной рекой, нежный персиковый румянец оттенял точеные скулы, а любой заглянувший в ее огромные очи в окружении густых ресниц рисковал безнадежно заплутать в их черных, как колодцы, глубинах.

Рядом с ней Аксинья со своей русой косой, еще по-детски округлыми щеками, вздернутым носиком и светлыми, как выцветшее в жару небо, глазами чувствовала себя невидимкой. Но ее мама, пять лет назад скончавшаяся от горячки вместе с царицей Ольгой, на наивную жалобу маленькой дочки только рассмеялась и сказала, что она должна радоваться, ведь, пока ее никто не видит, она видит всех. Женщины в их роду уже больше века служили при царицах и царевнах Беловодья, исполняя кроме очевидных обязанностей еще и тайное дело по их защите от всякой угрозы, из-за чего в складках их одежд день и ночь прятались острейшие клинки, пузырьки с разными снадобьями да прочие полезные мелочи. А потому и ведали они много больше обычных людей, пусть эти накопленные за многие поколения знания прекрасная Елена и называла «бабкиными суевериями».

Чьи-то быстрые шаги заставили Аксинью снова повернуться к окну и потянуться к спрятанному на поясе кинжалу. Но увидев знакомую белобрысую голову с усыпанным крупными веснушками курносым носом, она быстро вдохнула, и ее рука, так и не коснувшаяся рукояти, метнулась к виску и заправила за ухо выбившуюся из косы короткую прядь.

Иван, младший сын Макара, одного из самых зажиточных купцов Беловодья, сбавил шаг перед окном их повозки и, подстроившись под ее ход, легонько поклонился выглядывающей в щелку Аксинье.

– Обозный глава просил передать, что саженей через тридцать будем останавливаться на ночлег, – сообщил он слегка ломающимся голосом.

Аксинья, позабыв на миг о смущении, отдернула занавеску и едва не высунула голову в окно.

– На ночлег? – не поверила она. Ее взгляд перепрыгнул с лица Ивана на черный лес позади него. – Мы не доедем до заставы?

Юноша, сокрушенно поморщившись, мотнул головой.

– Никак не успеваем, барышня.

Аксинья слегка зарделась от непривычного обращения, но удержала мысли на главном.

– Но в этом лесу орудуют разбойники!

Иван хотел что-то ответить, но так и застыл с приоткрытым ртом. Заметив краем глаза какое-то движение, Аксинья моментально поняла, в чем причина: Елена, привлеченная разговором, оставила свое мягкое ложе из перин, занимавшее большую часть повозки. Сместившись к окну, она одарила купеческого сына чарующей улыбкой, от которой тот запутался в собственных ногах и едва не упал плашмя на обочину.

Царевна, прикрыв рот кончиками длинных тонких пальчиков, засмеялась колокольчиком и пожурила Аксинью:

– Какие разбойники, глупая, когда у нас столько защитников! Нам и бояться-то нечего, верно, Ванюша? – добавила она, снова затрепетав ресницами.

Иван со щелчком захлопнул рот, быстро закивал и забормотал:

– Да, конечно, барышня… то есть царевна… то есть…

Покраснев до корней волос, он сложился пополам в поклоне, почти тюкнувшись носом в дорогу, и убежал вперед, не оглядываясь.

Елена коротко хохотнула и, смахнув за спину темные кудри, посмотрела на потупившуюся служанку.

– Не расстраивайся, Ксюня, на что тебе этот купеческий дурашка? Вот, – она взяла ее за руку и вложила в ладонь ниточку жемчуга, – возьми себе и не печалься. Глядишь, и тебя кто другой, поинтереснее да покрасивше приметит!

И она вернулась к сундучку с украшениями.

Аксинья резким движением задернула занавеску, старательно отгоняя мысль о том, что подаренный ей жемчуг был самым мелким и невзрачным из всех лежащих в нем.

Искать в этом глухом лесу даже подобие поляны было гиблым занятием, поэтому они ограничились тем, что слуги высвободили тяговых лошадей, напоили их вместе с дружинными из бочек и пустили по обочине пощипать траву. Все шестнадцать повозок сдвинули плотным рядом посреди дороги, а по бокам разожгли костры, не только чтобы нагреть воду и развеять пригнанный ночью холод, но и в надежде теплым светом огня отпугнуть разбойников.

У Ивана, отправленного в повозку спать на тюках, сна не было ни в одном глазу, и он смотрел в окно на скрытое черными облаками небо и прислушивался к голосам отца и братьев, тихонько переговаривающихся у костра.

Он знал о разбойниках, даже по отцовскому наказу помогал нескольким семьям знакомых купцов, раненных во время нападений, с мелкими поручениями по хозяйству: там скамейку приладить, тут вещи помочь донести. Но саму угрозу представлял довольно смутно, больше как страшную историю на ночь, чем то, что на самом деле может с ним произойти. Мать не хотела пускать его в этот обоз, будь ее воля, она бы и Федора при себе придержала, но тот лишь молча помотал головой, ставя точку в споре. А Иван взъярился не на шутку, особенно потому что увидел в отцовских глазах, что тот не прочь согласиться, и заявил, что все равно проберется и запрячется в чьей-нибудь повозке, хоть вяжите его, хоть что делайте. В итоге отец махнул рукой на упрямого сына, мать два дня проплакала, но Иван, хоть его сердце и ныло, как пилой пиленное, не отступил.

Разве мог он пропустить гулянья по случаю сватовства престольного наследника из соседнего царства, что обещали посрамить все былые ярмарки и празднества? И разве мог он отказаться от шанса хотя бы недолго, хотя бы мельком полюбоваться первой красавицей всего Беловодья – царевной Еленой, о которой вздыхали все юноши столицы? Хотя Ивана, положа руку на сердце, ее колдовская краса немного пугала, не нравилось ему, что от одной ее улыбки сердце подпрыгивало к горлу, язык заплетался, а в голове начинало гудеть, как в пустом горшке. Куда милее ему была служанка царевны, неприметная Аксинья с удивительными светлыми, как льдинки, глазами, под внимательным, все ловящим взором которых в груди Ивана разливалось щекочущее тепло.

Он был не прочь поговорить с Аксиньей, может, угостить ее медовыми орешками, что купил на приморском базаре, или, если духу хватит, подарить ручное зеркальце в оправе из серебряного вьюнка. Но служанка ни на шаг не отходила от своей барышни, и Ивану оставалось лишь досадовать на себя за несдержанное волнение рядом с царевной.

Его тоскливые думы прервало карканье. Проклятый ворон прицепился к обозу еще до остановки на ночлег, но после разжигания костров его крики зазвучали уже не так протяжно, будто он воодушевился чему-то, и, казалось, с каждым разом раздавались все ближе.

Иван повернул голову и прислушался. В ночи звуки разносились не так, как днем, и он не был охотником, умеющим по малейшему шороху определять, в какой стороне и как далеко добыча.

Но только он подумал, что ворон, должно быть, сидел где-то в паре саженей от дороги, как сбоку послышались глухие хлопки, в окошке повозки что-то блеснуло, и у Ивана ушла секунда, чтобы понять: это был черный лаковый глаз, отразивший пламя костра дальше у обочины.

– КА-А-АРРР!!! – заорала почти неразличимая на фоне черного неба птица, и у Ивана едва сердце из груди не выпрыгнуло.

А затем чуть не остановилось, когда хлопанье крыльев заглушил знакомый многоголосый свист рассекающих воздух стрел.

Иван сел, и от этого резкого движения тюки под ним разъехались, и он, провалившись, принялся барахтаться, как перевернутый на спину жук. Стиснув зубы, он, подстегиваемый болезненными вскриками, топаньем, звяканьем металла о металл и нахальным, на кураже, улюлюканьем, кое-как выкарабкался из кучи туго набитых мешков, подхватил оставленный у стенки короткий меч и выпрыгнул из повозки.

Половина костров потухла, а пламя оставшихся трепетало так рьяно, что в их неровном свете было совершенно не разобрать, где разбойник, а где дружинник, обозный или царский.

Иван закрутил головой, щурясь в темноту. Всполохи огня, отражающиеся в лезвиях мечей и ятаганов, сбивали с толку. Где отец? Где Павел? Федор? Они же только что сидели здесь, но там, где еще недавно трещал костер, сейчас дымили растоптанные и быстро остывающие ветви.

Слева кто-то громко охнул и вскрикнул, да так знакомо, что сердце Ивана сжали ледяные пальцы страха, а ноги сами собой рванули в ту сторону. Глаза, вдруг став зоркими, как у сокола, различили родную широкоплечую фигуру брата, вместе с Радимиром и еще одним дружинником отбивающуюся от сразу четырех худых и вертких разбойников, закутанных с ног до головы во все черное. За их спинами Макар и Федор пытались затянуть тряпками хлещущие кровью раны на животе царского, судя по наручам, дружинника – Иван с ужасом узнал Глеба, с полдня ехавшего с Павлом во главе обоза, вредного и спесивого мужика, без конца ворчащего из-за всего, на что только ни падал его взгляд.