Анастасия Дробина – Жёны Шанго (страница 45)
Там, на огромной бабушкиной кровати, сплетясь в плотный клубок, как парочка опоссумов, спали Ошосси и его местре. Эва с изумлением убедилась, что храп пиратского боцмана принадлежал Йанса. Ошосси же чуть слышно посапывал, уткнувшись в коричневое, блестящее плечо мулатки, и рука его крепко сжимала жгут косичек подруги, словно он боялся, что ночью та ускользнёт. Тихо рассмеявшись, Эва отошла. Что ж… И здесь всё спокойно.
Кухня была заполнена солнечным светом и писком колибри, которых не отпугивал от пластиковой поилки на подоконнике даже стук молотка в руках Шанго. Тот стоял у окна, держа в губах десяток гвоздей, и прибивал на место оконную раму, которую придерживал Эшу. Старый комод с отломанной дверцей уже стоял на своём месте. Из окон были вынуты и аккуратно сложены в фанерный ящик все осколки. Тяжеленная плита и холодильник с огромной вмятиной на боку были отодвинуты к стене, а стол, под которым вчера Эва пряталась от гнева Шанго, был кое-как застелен рваной клеёнкой.
– Там столешница треснула пополам, – пояснил Эшу. – Надо бы на эпоксид посадить, так его нету! Пусть пока хоть так… чтобы Огун не увидал. А ещё ведь окна вставлять! Сейчас Йанса проснётся – возьму её тачку, съезжу в Санту-Амару…
Эва подумала, что нет никакого смысла прятать разломанный стол, если все до одного окна выбиты. Шанго, видимо, подумал то же самое, потому что, поймав взгляд сестры, лишь смущённо пожал огромными плечами и, вытащив изо рта очередной гвоздь, одним ударом вогнал его в раму. Эва подумала, что хорошо бы всё-таки сварить для всех кофе, и потихоньку отошла к пластиковой коробке, куда было свалено то, что осталось от бабушкиной посуды. Довольно быстро ей удалось выудить из-под осколков тарелок и чашек старую медную джезву с продавленным боком, которую так любила Оба. Нашёлся и огромный металлический кофейник, а также чудом уцелевшие кружки из толстой керамики – все шесть штук, и лишь у двух были отбиты ручки. Банку с кофейными зёрнами и две кастрюли – с акараже и шоколадным печеньем – привезла вчера Оба. Повеселев, Эва подумала, что хотя бы накормить завтраком братьев ей удастся.
– Боже, ну зачем же так стучать с самого утра-а… – послышался вдруг недовольный голос. Тут же раздался грохот: Шанго уронил молоток. Эва, холодея, обернулась.
В дверях кухни, в столбе солнечного света, стояла Ошун. Видимо, накануне она уснула прямо в платье: оно было чудовищно измятым и перепачканным зеленью и грязью. Волосы, высохшие за ночь, стояли вокруг головы буйным спутанным нимбом. Припухшие губы сонно улыбались. Лукаво светились глаза из-под полуопущенных ресниц. Ошун была прекрасна. Запрокинув руки за голову, она потянулась всем телом, изогнувшись и выставив вперёд грудь. Эва услышала, как судорожно сглотнул в двух шагах от неё Эшу.
Шанго выплюнул в ладонь гвозди. Не глядя положил их на подоконник. Сделал шаг – и навис над Ошун, как гора над молодым деревцем. Эва видела его чёрный, грубо выбитый профиль с выдвинутой вперёд челюстью и жёстко сжатыми губами. Тяжёлая, наэлектризованная опасность пошла от Шанго ударной волной, сразу заполнив маленькую кухню. Глядя на Ошун, он угрожающе заворчал. По спине Эвы пробежала струйка пота.
«Он же убьёт… просто убьёт её!»
Перехватив панический взгляд Эшу, Эва поняла, что брат думает о том же. Закричать? Позвать Огуна, Ошосси? Но они не успеют… Самой повиснуть на плечах у Шанго? Перед мысленным взором Эвы немедленно возник образ мыши-малютки, вскакивающей на спину ягуара…
Ошун запрокинула голову, посмотрев прямо в глаза мужа. Её лицо было абсолютно безмятежным. Медленно, обеими руками встряхнув волосы, Ошун откинула вьющуюся охапку за спину. Широко и нежно улыбнулась – и солнце, отразившись в улыбке ориша любви, рассыпало по стене искристые зайчики.
Шанго моргнул. В глазах его появилась растерянность.
– Шлюха… – неуверенно сказал он. Ошун лишь улыбнулась ещё шире и повела плечом. Шанго шумно вздохнул. Мотнул большой головой, словно стряхивая наваждение. Из последних сил насупился – но Ошун уже протянула к нему руки и тихо рассмеялась. И Шанго сгрёб её в охапку, – тоненькую и лёгкую, как ветку молодого дерева. И от его протяжного, страстного рычания зазвенели осколки посуды в ящике. Ошун ахнула, застонала, запрокидывая голову. И Эва поняла, что нужно как можно скорее убраться из кухни.
Что они с Эшу и сделали. И ещё несколько минут Эва сидела на полу в коридоре рядом с братом и шёпотом убеждала его вести себя потише – а Эшу хохотал, повалившись ей на плечо и приговаривая:
– Шлюха… Твою ж мать… Да она с ним что хочешь делает! Шанго… Кто бы мог подумать, а? До чего хитра эта потаскушка…
Двойной храп на верхнем этаже продолжал сотрясать потолки. В солнечном луче, пересекавшем коридор, плясали пылинки. И Эва только подумала о том, что, по крайней мере, наверху все спокойно спят, – как из кухни раздался страшный грохот, ругань Шанго и пронзительный визг Ошун.
– Боже! – Эва вскочила, неловко оттолкнув Эшу. – Шанго её всё-таки треснул! Бежим скорей, может, ещё успеем… Да что ты сидишь?!
– Это стол, – спокойно сказал Эшу, откидываясь на стену и вытягивая ноги. – Проломился. Нашли на чём трахаться, божьи коровки… Дьявол, так теперь и кофе, что ли, не выпить? Развели в доме бордель! Нет, а вот что ты хохочешь, женщина?! Я без кофе, между прочим, не человек… Чёрт, ведь и сигареты там забыл! Хоть сдохни теперь!
– Можно взять у ребят… – начала было Эва – и не смогла закончить. Потому что Эшу вдруг взял в ладони её лицо и, наклонившись, поцеловал прямо в губы. Крепко, нежно, – так, как уже давно никто не целовал её.
Эва ахнула. Отпрянула. Прижала руки к губам. А Эшу упругим прыжком вскочил на ноги, расхохотался, засвистел – и вышел из дома в слепящий луч утреннего света.
К полудню приехал Марэ: Эва первая увидела белый фургон «форд», паркующийся у ворот. На кухне уже было чисто, Огун и Ошосси вставляли стёкла, целый ящик которых привезла из Санту-Амару Йанса, Оба готовила обед, а Ошун, повязав голову на пиратский манер банданой, стирала в саду занавески. Туда же смылся и её муж, и теперь из сада каждые пять минут доносились негодующие вопли Ошун и звонкие шлепки мокрым бельём по голой спине Шанго. По прикидке Эвы, занавески таким образом могли достираться лишь к глубокой ночи.
Сама Эва складывала в спальне свои вещи: нужно было успеть вернуться в университет к началу экзаменов. Эшу с самого утра куда-то исчез, и от этого девушка чувствовала едва ли не облегчение. В мыслях царил страшный сумбур. Эва тщетно пыталась убедить себя, что Эшу – это Эшу, он всегда делает что хочет, не обременяя себя мыслями о последствиях, и голова у него для того, чтобы ею играть в футбол… И сам он думать давно обо всём забыл, а она, Эва, сходит тут с ума и дёргается. Но ведь кто-то же должен думать!.. А о чём тут думать, если ей, возможно, вообще всё показалось, а Эшу просто пошутил… Пошутил, как всегда, да! Как будто кому-то может быть хорошо от его шуток!
В общем, когда внизу запарковался белый фургон, Эва была так счастлива избавиться от тягостных и бестолковых мыслей, что кинулась вниз очертя голову и чуть не сломала ногу на лестнице.
– Марэ! Ура!!!
Брат подхватил её на руки, рассмеялся – и Эва чуть не разревелась в его объятиях. Как обычно рядом с Марэ, она почувствовала тепло, покой и уверенность. Она знала, что каждый, оказавшись рядом с этим её братом, чувствует то же самое. Тёмно-карие глаза Марэ спокойно и весело смотрели на неё сверху вниз.
– Что с тобой, Эвинья? – вполголоса спросил он. Да… и это он тоже всегда чувствовал. – Эти недоумки вытянули из тебя всю аше?
– Нет… То есть, да. – Врать не имело смысла. – Но со мной поделилась Ошун!
– У неё хорошая аше, – одобрил Марэ. – Но не удивляйся, если к тебе теперь будут приставать все подряд мужчины на улице. Потом понемногу выветрится…
Эва тихонько вздохнула. Так вот в чём дело… От сердца немного отлегло – и одновременно стало грустно.
– Я хотел… – начал было Марэ – но в это время из дома вышел Огун, из сада с радостными криками примчалась Ошун, из кухни – Оба, появился Шанго, и Марэ начал переходить из одних объятий в другие. Лишь Ошосси остался на кухне: оттуда донёсся только его ленивый приветственный возглас. Марэ, впрочем, принял это как должное и ещё с полчаса сидел во дворе под старым манговым деревом, слушая рассказ о минувших событиях.
– Парни злы как черти, – сказал он сестре, оказавшись, наконец, наедине с ней в бабушкиной спальне, где ещё стояла незастеленной огромная кровать. – Столько выдержать, схватиться со всеми духами Нана Буруку, сразиться с ней самой – и признать в конце концов, что Нана оказалась права! Огун дымится до сих пор – разве ты не чувствуешь?
Эва созналась, что не заметила ничего подобного.
– Это да, Огун такой, – согласился Марэ. – Но ему сейчас очень хочется кого-нибудь убить. А Шанго – и вовсе… Впрочем, у Шанго всё ушло в Ошун. Как всегда.
Эва согласилась и с этим. Она всегда изумлялась этой способности Марэ с первой минуты почувствовать общее настроение – и тайные мысли каждого.
– Как Ошосси? – помолчав, спросил Марэ. Искоса взглянув на сестру, смущённо усмехнулся. Эва, почувствовав себя неловко, как можно безразличнее пожала плечами.