Анастасия Дробина – Жёны Шанго (страница 41)

– Я не убивал твоего сына, Ийами Ошоронга! – повторил Ошосси, перекрывая своим голосом отчаянные вопли птиц. По его лицу и груди бежала кровь, смешиваясь с каплями дождя. – Я не враг тебе! Отпусти этих людей! Не заставляй меня тратить ещё одну стрелу! Дай мне дорогу, мне – хозяину этого леса!

Внезапно всё стихло. Мбасу осторожно приподнял голову. Птицы исчезли. Ошосси, опустив лук, стоял спиной к воинам у самой воды. Он был уже своего обычного роста. По левой руке охотника бежала кровь. Ориша небрежно зачерпнул ладонью воды из ручья, окатил ею плечо. Мбасу хотел предложить свою помощь: он знал листья, которые в два счёт останавливали кровь из самой тяжёлой раны, и росли они повсюду. Но он так и не решился побеспокоить ориша, который стоял у воды молча, глубоко задумавшись о чём-то и лишь машинально вытирая бегущие по коже красные ручейки.

– Ты не отпустишь меня, сын Шанго? – лукаво спросили откуда-то из-под живота Мбасу. Воин поспешно вскочил, освобождая Ошун. Та, покряхтывая, поднялась на четвереньки, затем – на ноги. Оправила мокрое, прилипшее к коленям платье и улыбнулась смущённому Мбасу так, что тот почувствовал совершенно неуместный жар в абсолютно неподобающем месте. Испугавшись, что ориша заметит то, что происходит с ним, и оскорбится, Мбасу торопливо отвернулся – и встретился взглядом с зелёными глазами охотника.

– Не повторяй чужих глупостей, сын Шанго, – хмуро улыбнувшись, посоветовал Ошосси. – Пора двигаться дальше. Ийами Ошоронга может вернуться. Нам стоит избегать ручьёв и рек.

Мбасу кивнул, не поднимая взгляда. И на этот раз не стал возражать, когда старик Наго легко, как молодой, поднял Ошун к себе на плечи и зашагал вместе с ней по зелёному мшистому ковру леса вслед за Ошосси.

До фазенды Дос-Палмас оставалось лишь несколько часов пути.

– Приводите, приводите её в себя! Фелипе, делай, что хочешь, но она должна очнуться!

Голос хозяина доносился до Алайя словно сквозь глухую стену. В горле комом стояла тошнота. По голове и плечам стекало что-то мокрое, холодное. Локти были немилосердно стянуты за спиной. Страшно ныло раненое плечо. Силясь очнуться, она невольно воззвала: «Ошун…» – и тут же в мозг раскалённым штырём ворвался крик сына.

– Зумби… – хрипло прошептала она, со страшным усилием поднимая голову и стараясь прогнать пляшущие перед глазами мушки. В ту же минуту жёсткая рука хозяина вздёрнула её над полом. Алайя увидела деревянную веранду дома, мокрый пол. И сына, извивающегося в руках Фелипе.

Дон Луис выпустил рабыню, и она вновь бессильно упала на колени.

– Смотри, Меча, – негромким, спокойным голосом сказал он. – Смотри, как я наказываю за предательство. Ты лгала мне день за днём. Ты продала свою душу дьяволу. Ты тайно поклонялась языческим идолам. Я ничего не смог сделать с твоим сердцем, хотя, видит бог, старался. И, прежде чем ты умрёшь сама, ты увидишь, как умирает твой сын. Он сильный мальчишка, и мне жаль терять такого раба, но дело того стоит. И проси своих идолов – может быть, они сумеют что-то сделать для тебя.

У Алайя потемнело в глазах, когда она разглядела перекинутую через балку веранды верёвку с петлёй. Она видела, как была завязана эта петля. Зумби умрёт не сразу. Он будет корчиться в петле полчаса, страдая от боли и удушья. И воля Алайя рухнула.

– Дон Луис! – завопила она, падая вниз лицом прямо в мокрые сапоги хозяина. – Суньте меня в эту петлю, поднимите в ней меня, МЕНЯ! Я прокляла сеньора Иисуса, я отказалась от него! Я ведьма, еретичка, язычница! Но мой сын невинен, он ребёнок, просто ребёнок! Отпустите его, и я вытерплю всё! Всё!!!

Луис пнул её ногой. Алайя отлетела к стене. А Фелипе весело посоветовал:

– Помолчи, сука, помолчи. И посмотри!

Усмехаясь, он поднял мальчика и принялся накидывать петлю ему на шею. Это было нелегко: в свои шесть лет Зумби отличался большой силой, и удержать его было тяжело даже Фелипе.

– Вот дьявол, надо было его связать… – проворчал Фелипе – и вдруг взвыл. В руку мулата выше локтя впился его собственный нож, который Зумби неведомо как умудрился вытащить из-за пояса надсмотрщика. Мгновенно вырвавшись и отбросив петлю, Зумби со всех ног кинулся к матери.

– Беги! Беги! – хрипло вскричала Алайя. Но Зумби остался стоять рядом, оскалившись, как дикая обезьяна, и отведя нож в сторону для удара. По запаху мать чувствовала его страх.

Фелипе, издевательски улыбаясь, уже приближался к ним. Его рукав отяжелел от крови, но мулат, казалось, не замечал этого.

– Беги, Зумби!

– Нет!

– Ты спасёшься, беги в лес!

– Без тебя – нет… – Зумби заслонил собою связанную мать и, глядя прямо в узкие, жестокие глаза надсмотрщика, позвал:

– Шанго! Као кабьесиле, Шанго, аго!!!

Страшный удар грома рассёк небо. Дом затрясся. По залившей двор воде пошла зыбь. Фелипе перестал улыбаться. Выругавшись, остановился. Луис невольно перекрестился, поднял глаза… и преисподняя обрушилась в его душу.

Тучи пронзило узким, как испанский стилет, солнечным лучом. Сразу несколько радуг зажглось над джунглями. И в потоках дождя, в сиянии солнца, в раскатах грома над лесом вырос демон – огромный и чёрный, как исчадие ада. Его рот был широко открыт, белые зубы сверкали: демон хохотал. Синие искры, шипя, бегали по его чёрной коже. Красно-белая накидка полоскалась на ветру. Громадное мачете сияло в высоко поднятой руке, отражая ветвистые молнии.

– Шанго… – прошептал Фелипе, падая ничком и простираясь на влажных, затоптанных досках пола, – Шанго… Као…

Он не успел договорить. Чудовищное порождение сатаны подняло руку с растопыренными пальцами – и с его ладони сорвался сине-белый слепящий шар. Шар пронёсся по водуху, как падучая звезда, – и ударил в Фелипе. Раздался треск, запахло горелым мясом. Зумби отпрыгнул. Алайя с воплем повалилась на бок. Она не могла даже отползти. В её чёрных, широко открытых, полных слёз глазах вспыхивали молнии.

Ещё один огненный сгусток ударил в сарай – и мгновенно зажёг его. Двое надсмотрщиков рухнули в грязь. Зумби помчался через двор, скинул засов с двери. Рабы выходили на двор, щурились от дневного света, столбенели при виде гигантской фигуры, загородившей полнеба, – и падали ниц прямо в воду, бормоча молитвы. А над фазендой уже раздавался весёлый смех: это Эшу в своём чёрно-красном одеянии вскочил во двор и, наградив перепуганных надсмотрщиков парой пинков, сбил замки со второго сарая.

Из леса послышались грозные боевые крики. Воины Мбасу ворвались на фазенду, и Ошун неслась вместе с ними в своих жёлтых одеждах, с развевающимися, как крылья, волосами. Охотник Ошосси провожал их взглядом, одиноко стоя у кромки джунглей и подставив хлещущим струям ливня хмурое лицо. Его грудь покрывали запёкшиеся ссадины и царапины, оставленные птицами. Плечо ещё кровоточило. Постояв с минуту, Ошосси повернулся и безмолвно исчез в глубине зарослей.

«Мадонна, Пресвятая дева, Христа породившая, на тебя всё упование моё…» – непослушными губами шептал Луис. Демоны, проклятые демоны, призванные чёрной ведьмой, спустились на его фазенду. Рабы бежали к ним из хижин и из дома, падали на колени в грязную воду, вскидывали руки в нелепых жестах, пели дьявольские кантиги… С десяток надсмотрщиков уже лежали с разбитыми головами посреди двора. Кто-то разрезал верёвку на локтях Мечи, и Луис видел, как она, крепко держа за руку сына, мчится через двор, спотыкаясь, скользя и падая. Огромный негр поймал их обоих в объятия её уже у ворот. Луис сразу же узнал его.

– Будь ты проклят… – прошептал он, сдёргивая со стены ружьё. – Будь ты проклят, Жу… Я знал, что ты вернёшься!

Чья-то рука крепко схватила оружие за ствол. Луис резко повернулся, готовый выстрелить в любого, – и увидел старую Долорес.

– Не губите себя, сеньор, – спокойно, словно не было никакого столпотворения вокруг, сказала она. – Вы же понимаете, что они убьют вас. Их слишком много, и их святые с ними.

Долорес была трижды права, и Луис опустил ружьё. Почти спокойно подумал о том, что его убьют в любом случае. Хозяева не оставались в живых, если рабы вырывались на свободу. Луис видел изуродованные трупы владельцев факторий, их обесчещенных и убитых дочерей, залитые кровью полы господских домов. И сейчас ему стоило лишь молиться о том, чтобы умереть без мучений.

– Долорес, – голос Луиса звучал твёрдо, когда он обратился к старой служанке. – Долорес, неужели ты тоже уйдёшь с ними?

– Господь с вами, сеньор мой, – негромко сказала негритянка, глядя на него тёмными, холодными глазами. – Куда от вас может уйти ваша старая Долорес? Я здесь. И всегда буду здесь. И не стоит вам смотреть на эти наши игры. Спите, сеньор.

Шершавая ладонь коснулась век Луиса. И он уснул мгновенно – не успев ни удивиться, ни испугаться.

А Долорес подняла руки к голове. Сняла свой тюрбан. Перекрученная тряпка упала на грязный пол. Старая негритянка не спеша спустилась по ступенькам крыльца. Окинула взглядом двор. И властно позвала:

– Ошун!

– Я слушаю тебя, Нана Буруку, – отозвалась та, вызывающе задрав подбородок и положив ладони на бёдра.

– Ошун, ты просто дура. Зачем ты вмешалась в мои дела?

– Меня позвала моя дочь! – надменным жестом Ошун указала на обнимающую её колени Алайя. – Моя дочь, которая ни разу не нарушила моих желаний. Как могла я отказать ей? Как могла я не защитить её? Она воззвала ко мне, её молитва пронзила владения эгунов, и я услышала её. Это ты вмешалась в мои дела, Нана Буруку! И, должна сказать, мне многим пришлось пожертвовать, чтобы…